Книга Беспощадный целитель. Том 4, страница 70 – Константин Зайцев

Мне понадобилась вся моя двухсотлетняя выдержка, чтобы не перегнуться через стол прямо сейчас. Деревянный медальон с руной — это мог быть амулет рода. Прядь волос, перевязанная красной нитью, — ритуальный якорь, связь матери и ребёнка. Эти вещи стоили дороже золота, потому что в них была кровь. А кровь — единственный язык, который нельзя подделать.

— Сестра Елена. — Я посмотрел ей в глаза. — Вы знаете, кто мой отец?

— Нет. Она не назвала. Только имя ребёнка. — Елена покачала головой. — Но я видела, как она говорила о нём. Без злости, без обиды, с тоской, от которой хочется выть. Мне кажется, он ушёл к предкам.

Она любила его. И он, скорее всего, не знал, что у него есть сын. Или знал и не мог защитить.

— А те, от кого она прятала ребёнка?

— Об этом она не сказала ни слова. Только: «Они его найдут, если не спрячете». И: «Кольцо всё объяснит, когда придёт время».

Я смотрел на бронзовое кольцо, висящее на цепочке между ключицами монахини, и чувствовал, как осколок души Алекса тянется к нему с такой силой, что кадавр-ядро загудело. Не от голода, не от ярости. От чего-то, чему у меня не было названия. Памяти крови? Зова предков? Или просто тоски ребёнка, который пятнадцать лет ждал весточку от матери, не зная, что она давно мертва?

— Возьми, — Елена сняла цепочку через голову и протянула мне. Её пальцы дрожали. Пятнадцать лет она носила это кольцо как камень на шее, и сейчас, отдавая его, выглядела так, словно сбрасывала клятву, которая сжирала её изнутри. — Оно твоё. Всегда было твоим.

Бронза выглядела тёплой. Спиральные узоры покрывали внешнюю сторону — переплетённые ветви, или корни, или змеи. Трудно сказать. Мастерство ювелира было таким, что линии перетекали друг в друга, создавая рисунок, который менялся в зависимости от угла зрения. Внутри кольца я заметил гравировку. Руна? Буква? Слишком мелко, чтобы разобрать при этом свете.

Я протянул руку. Пальцы коснулись бронзы — и мир исчез.

Не обморок или удар. Мир просто перестал существовать, а на его месте взорвалась вспышка, которая проникла в каждый канал, каждую клетку, каждый осколок кадавр-ядра. Белый свет, от которого чёрное солнце завизжало и сжалось в точку. И в этом свете — образ.

Женщина. Молодая, с тёмными волосами и серо-зелёными глазами, полными слёз. Она держала на руках ребёнка — маленького, завёрнутого в грубую ткань. На её шее чёрные вены ползли вверх, к скулам, к вискам, но она не обращала внимания. Её губы шевелились, произнося слова на языке, которого я не знал, но который Алекс внутри меня узнал мгновенно.

Колыбельная. Она пела ему колыбельную.

А за её спиной горел город, и кто-то кричал на незнакомом наречии, земля дрожала от далёких ударов невероятной силы, а небо было красным от пожаров.

Она умирала. И пела. Отдавая свою силу, чтобы спасти сына, когда за её спиной открылся разлом А-ранга.

Свет схлопнулся, а я пришёл в себя лежащим на полу. Щека прижата к холодному камню, во рту привкус крови, а в ушах звенело так, словно кто-то ударил в колокол прямо над головой. Пальцы правой руки сжимали кольцо так крепко, что бронза впилась в кожу, оставив красный отпечаток спиралей на ладони.

Чёрное солнце в груди вращалось рвано, словно его хорошенько пнули под зад, и Владыка Металла забился куда-то в самые глубины. Каналы гудели от перенапряжения. Осколок души Алистера, нет, уже не Алекса, а именно Алистера, пульсировал на дне ядра тёплым светом, которого я раньше не видел.