Книга Скорбный дом Междуречья, страница 28 – Алевтина Варава

Она даже подготовила что-то вроде обращения к Вольфгангу Пэю на момент, когда он соизволит пожаловать: не напоминать про старика, но хотя бы озвучить, что кто-то из врагов князя мог действительно вырвать её из другого мира, чтобы того обезвредить. Эта версия, увы, оставалась равносильной той, по которой Полина просто бредит. В конце концов, она поняла, что может воспринимать чужой язык своим из-за такого же морока, какой заставляет всех тут видеть её Эднарой д'Эмсо.

Вольфганг Пэй не появлялся. Девять дней Полину регулярно пытали концентратами эмоции. В какой-то из разов она, желая задеть ненавистного Бинаруса, попросила прекратить делать вид, что тому страшно и неприятно колоть ей эту дрянь.

— Если ты думаешь, что я проникнусь к тебе симпатией… — с брезгливостью начала она, — то ты сильно ошибаешься. Ты — палач и тварь. Можешь вволю потешаться своими делами, а не дрожать тут, думая этим мне понравиться!

— Если барышня вспомнит что-то настоящее, и то будет связано с делами её отца, Бинаруса вышлют из Скорбного дома в долину, где он окаменеет, — тихо сказал послушок.

Полина застыла. Едкая ненависть к карлику отступила.

— Тогда почему ты делаешь это? — дрогнувшим голосом спросила она. — Почему не занимаешься уборкой коридоров или подачей ужинов?

— У Бинаруса восемь детей, барышня. За ассистирование во время курса вашего лечения им может быть позволено остаться в замке. Иначе они будут высланы и окаменеют, как сорок три малыша, рождённых женой Бинаруса прежде.

Полина сглотнула вставший в горле ком.

— Не бойся, — наконец сказала она совсем другим тоном. — Я точно не вспомню ничего лишнего. Я не так долго общалась с отцом Эдны. Если что-то вызовет ассоциацию с той ночью, я постараюсь сформулировать это так, чтобы не было необходимости… — она помедлила, но всё-таки сказала: — от тебя избавляться. Прости. Я не хочу навредить твоим детям.

— Спасибо, барышня, — грустно сказал гном. — Только настоящее воспоминание обязательно потрясёт вас. И вы не сможете подбирать слова. Никто не может. Надеюсь, это будет не что-то запретное.

— Не парься, малыш. У меня, правда, не может быть настоящих воспоминаний о князе, а то единственное, которое, видимо, нельзя говорить, уже потрясло меня достаточно, и теперь я могу рассказать о нём спокойно, только мне пригрозили за то вырезать язык, — пошутила она.

Карлик снова вздохнул.

Он вовсе не прекратил бояться, задавая свой дежурный вопрос после того, как Полина выныривала из очередного воспоминания.

После этого разговора необходимость привязывать её ушла. Полина сама давала руку послушку, стискивая зубы. Она научилась смотреть в другую сторону.

Сгибы её локтей не превратились в иллюстрацию героиновой наркомании, потому что Бинарус залечивал ранки без следа после процедур. Помог он и с шеей.

В тот день, который Полина впоследствии так и не смогла забыть, Бинарус сообщил, что получил распоряжение увеличить дозировку концентрата в три раза. Это было в конце второй недели пребывания в одиночестве карцерного лазарета.

— Ну супер, — проворчала Полина. — Может, для разнообразия, вколем что-то вроде радости опять, а? Что у тебя сегодня?

— Ненависть, паника и отчаяние, — вздохнул Бинарус.

— Круто, — скривилась она. — Даже не знаю, что и выбрать.