Книга Рейд, страница 46 – Борис Конофальский

Казаки приваливались к склонам барханов, на половину уходя в песок и пыль. Ждали. Только десять, а жара сорок шесть.

— Четвёртый взвод, — кричит вестовой, — взводного к сотнику.

— Ефим, тебя к сотнику, — кричит урядник Носов.

— Слышу, — отзывается тот, и, согнувшись, чтобы не торчать над барханом уходит.

Хлоп, хлоп. Бью мины в пятидесяти мерах от казаков. Но они не страшны — далеко, осколки уйдут в пыль, у китайцев давно нет коптеров-наводчиков, армейцы им всех побили. Поэтому миномёты бьют наугад. Но всё равно неприятно.

А вот пулемёт бьёт прицельно. Как только Зайцев высунул голову из-за бархана, всего на секунду, ещё через секунду в бархан ударили тяжёлые двенадцатимиллиметровые пули. Поднимая фонтаны пески и облака пыли.

— Сядь ты дурья башка, — кричит на него урядник. — Чего лезешь?

— Хотел глянуть, где пулемёт, — объясняет Зайцев.

— Сиди смирно, — говорит урядник Зайцеву.

Зайцев одного призыва с Акимом, оба уже немного повоевали, но в опыте со старыми казаками им не тягаться.

— Просто хотел засечь пулемёт, — оправдывается Зайцев.

— Ты не торопись, — успокаивает его ещё один немолодой казак Шевунов, — приказ будет, будем его гада искать, а сейчас не нужно шевелится. Он тебя заметил, и миномётчикам скажет, и нам сюда пар-тройка мин прилетит. — Теперь Шевунов кричит уряднику, — Алексей, надо бы дислокацию сменить.

— Да видно придётся, — нехотя соглашается тот.

Привстаёт, осматривается. Командует, указывая направление:

— Казаки, давайте ка вон за тот бархан переползём.

Казаки встают, начинают грузить на себя всё то, что принесли и один за другим, согнувшись, уходят ещё западнее. Как всегда минёры-разведчики первые, штурмовая группа замыкающая. Аким, сгибаясь под тяжестью своего рюкзака, набитого гранатами и минами, замыкающий.

Жара всё свирепее, он думает, не залить ли порцию хладогена в «кольчугу», хоть пару «кубиков».

И тут вдруг стало темно. Только что солнце выжигало своим белым светом глаза, и вдруг едва не сумерки.

Аким удивлённо поворачивается назад, к солнцу, А солнца нету. Он видит тучу, нет гору песка и пыли, что несётся на него.

Он слышит крик в коммутаторе:

«Чемоданы! Ложись!»

Едва успев захлопнуть забрало, Саблин валиться на землю. Длинные, почти в метр, ходовые части гранат для ПТРУРа вываливаются из его рюкзака, бьют сзади по шлему. Он, как положено в уставе, накрывает голову щитом.

И всё, кто-то неимоверно могучий вырывает у него щит из рук. Раздирая ему щёки проводами и гарнитурой, рывком стягивает с него шлем, он видит, как земля отдаляется от него, сама словно улетая куда-то вниз, а он плывёт в невесомости, и тут же ботинки его, чьи-то ботинки плывут рядом. А потом удар и темнота, и пыль. Всюду пыль, так что не вздохнуть даже.

Голова болит, так как не болела никогда, а в ушах тонкий звон — иголки в ушах, пытка. Словно кто-то тончайшим сверлом, сверлил ему мозг через уши, сразу через оба. От этого звона невыносимо тошнит. Так не тошнило никогда его. И звон этот ещё и пульсирует. Звон и тошнота. Звон и тошнота. И больше ничего. А потом темнота и тишина.

Ему охота вздохнуть, может глоток воздуха избавит от тошноты. Но вздохнуть невозможно, носоглотку словно химикатами выжигает, нос забит пылью, а горло пылью и сухим как наждак песком. Глаза тоже не открыть, всё те же пыль и песок. Всё что он смог сделать, так это перевернуться на живот, и тогда он начал кашлять. Он ещё не мог вздохнуть, но сознание уже возвращалось к нему. И пришло оно с песком и пылью в лёгких. С выворачивающим наизнанку кашлем. С тошнотой и звенящим сверлом в голове. И пришло оно с мерзким словом «контузия».