Книга Птицеферма, страница 149 – Татьяна Солодкова

— У тебя неделя.

Плохо, мне нужно две.

— А теперь пшла вон!

С превеликим удовольствием, ублюдок.

Не заставляя просить себя дважды, быстро скрываюсь за дверью.

Если случится чудо и мы сможем сбежать, то что?

Мы будем спасены, а остальные? Филин останется здесь. С Совой. С Рисовкой. С Олушей, способной лишь, как оказалось, плеваться ядом, но слишком слабой, чтобы кому-то противостоять как морально, так и физически.

Сова призывает думать о себе и не высовываться.

Но разве это правильный путь?

Мой путь?

* * *

— Ты знала, что Филин насилует Рисовку? – вернувшись на огород, с ходу огорошиваю своим вопросом Сову. Та, как обычно, работает в отдалении от других, и я могу не опасаться, что нас подслушают.

Опускаюсь возле женщины на корточки, внимательно слежу за выражением лица.

Сперва оно не меняется. Сова с кряхтеньем выпрямляется, упирая ладонь в натруженную спину. Вытирает лицо платком из кармана длинной юбки, убирает обратно и лишь потом обращает на меня гневный взгляд. То, что я сижу, а она стоит, как нельзя кстати – Сова невысокого роста и при других обстоятельствах ей бы не удалось смотреть на меня сверху вниз.

— Гагара, – в скрипучем голосе и злость, и предостережение, – сколько раз я говорила тебе думать о себе и не лезть, куда тебя не просят?..

Миллион раз, должно быть.

— …Этот мир не переделать.

— Изменить можно все что угодно, – возражаю.

Я хочу в это верить. Я пытаюсь в это верить.

Сова смеется скрипучим, каркающим смехом.

— Пересмешник тебе сказки на ночь рассказывает?

В прошлый раз Дэвин напомнил мне своим поведением Сову. А теперь она напоминает мне Дэвина, из того воспоминания о нашем расставании. Он точно так же внушал мне, что все уже предрешено и нужно смириться со своей участью.

— Чего ты хочешь? – Наконец женщина устает бороться со мной взглядом.

— Посоветоваться, – отвечаю прямо.

Сова крякает.

— Однако… Клюку положи, – велит, и я быстро выполняю ее указания, мастеря «скамью» посреди борозды. Женщина с трудом сгибает больную ногу и садится. Ловлю злой взгляд Чайки, брошенный в нашу сторону, – заметила, что мы не работаем. – Что ж, слушаю тебя.

— Что будет, если убить Филина?

Глаза Совы округляются.

— Ты сдурела, глупая птица?! – рявкает. Чересчур громко. Теперь на нас оглядывается не только Чайка.

— Я задала вопрос, – не отступаю.

Получаю вереницу ругательств в свой адрес, но уже гораздо тише. Женщина несколько раз сжимает и разжимает ладонь, осматривается, будто ища, чем бы меня огреть. Сдается мне, не сиди она на своей клюке, я бы уже получила палкой по хребту.

— Ни черта хорошего не будет, – заговаривает после того, как первый шок после моих слов проходит. – Удивлена, что для тебя стало откровением, что он поимел всех местных женщин. Только ты да Олуша ему не приглянулись. И я. С некоторых пор… Не делай такое лицо. Раньше я не была такой старой. И хромой.

Старой… На самом деле Сове вряд ли больше пятидесяти. В любом другом месте, где доступны медицина, косметология и декоративная косметика, она выглядела бы моей ровесницей. Но здесь, на Птицеферме, передо мной действительно сидит старуха.

— Почему ни черта хорошего не будет?

— А думаешь, Момот тут был один садист? На Ибиса глянь. На Зяблика – как заводится от вида крови, разве что не мурчит. Мы все здесь – отбросы общества. Ты не видела, что было до Филина. А я видела. Да, теперь жестокость творит он сам. Но Филин один. Когда бесчинствуют все – это много, много хуже. Я ответила на твой вопрос?