Книга Руины веры, страница 198 – Татьяна Солодкова

— Послушаются, — отвечает уверенно.

— Вот и хорошо, — террорист удовлетворен ответом. — Запуск дистанционный, — напрягаюсь. Опасения подтверждаются. — У нас есть доступ к камерам на выбранных объектах. Как только увидим, что твои парни на месте, даем запуск.

— А им что сказать? — спрашивает Райан. — Что это?

Гил готов к ответу:

— Скажи, что ценный груз. Контрабанда. Якобы их встретит человек и заберет груз. Пусть ждут, пока к ним не подойдут.

Хочется зажмуриться. Сколько человек Коэн привел так в Верхний мир? И все они шли с «ценным грузом». Ждали курьера, который так и не пришел.

— Хорошо, — соглашается Райан. Протягивает руку к ближайшему рюкзаку. Останавливается. — Это безопасно?

— Абсолютно. Не взрываются от удара. Только через пульт, — заверяет Гил. Нет причин ему не верить. Он опытный террорист.

— Хорошо, — повторяет Кесседи. Сгребает рюкзаки. Сжимает лямки в кулаке. — А что с нами? — легкий кивок в мою сторону.

— Затеряйтесь где-нибудь, — говорит Гил. — Начнется шумиха. Дороги перекроют. Флайерам тоже запретят заходить на территорию столицы. Переждете до завтра, потом идите на обычное место встречи. Мы вас заберем. В полдень, — стреляет глазами в мою сторону: — Как будете делить награду, разбирайтесь сами, — намек Кесседи, что пора бы со мной разделаться.

— Разберемся, — обещает Райан.

— Тогда лады, — Гил расплывается в улыбке. — В добрый путь. Сантьяго уже вывел флайер. Собирайтесь.

Райан кивает, и мы выходим из кабинета со смертельной ношей.

48.

Проклятые напряжены, но, кажется, не вызывают своим поведением подозрений. Они и должны быть взволнованы, им же поручили важное задание — доставку ценного груза.

Этот полет кажется мне вечностью. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза.

— Это мне? — растерянно спрашивает дядюшка, рассматривая свой портрет, выполненный в черно-белых тонах.

Он очень похож на человека, изображенного на рисунке. Вот только улыбка другая. Мужчина на портрете улыбается слишком широко. Слишком жизнерадостно. Квентин так не умеет.

— Конечно, тебе, — смеется девочка. — Это же ты!

Дядюшка крутит рисунок в руках. Склоняет голову то вправо, то влево. Прищуривает оба глаза по очереди. Всматривается.

— Совсем не похож, — выносит вердикт.

— Похож, — спорит юная художница. — Только улыбка не твоя. Но мне очень хочется, чтобы ты научился смеяться.

— Ну, это вряд ли, — отзывается дядя. — Но спасибо.

Девочка внезапно повисает у него на шее. Целует в щеку.

— Ты лучший дядя на свете! Я тебя люблю!..

Смаргиваю слезы. Хорошо, что у моей кепки широкий козырек.

Девочка любила рисовать. Она даже ходила в художественную школу. Мир казался ей прекрасным и удивительным. Девочка не умела рисовать реальность. Она всегда приукрашивала действительность и изображала то, что хочет видеть. Как в портрете дяди.

Интересно, он выбросил этот листок, стоило ей выйти за дверь?

Девочка. Столько лет она была мертва. И мне легко удавалось четко разграничивать себя и ее. Она — умерла, я — живу. Теперь все слишком сложно. Больше не знаю, кто я. Точно не та девочка, но больше не могу отрицать — я была ей. А кто теперь — это слишком сложно даже для меня.

Флайер идет на посадку. Встряхиваюсь. Не время для меланхолии.

Выходим. Сантьяго взмывает ввысь.