Книга Бирит-нарим, страница 41 – Влада Медведникова

Так странно было говорить об этом. Слова звучали словно обрывок легенды, знакомой, повторенной многократно, и оттого не менее невероятной.

— Я знаю, — согласился Илку. — Но потом терпение людей Шумера кончилось, и они уничтожили почти всех демонов. Немногие оставшиеся в живых бежали, и долгие годы страшились вернуться.

Лабарту глянул искоса — нет ли насмешки в глазах Илку, но тот был серьезен.

— Лучше жить, как сейчас, — продолжал бывший хозяин Аккаде. — Скрываясь среди людей.

— Но как? — Лабарту заметил впереди, у пологого спуска к воде, одинокую женщину. Она полоскала белье и складывала в широкую корзину. Но больше поблизости не было никого, можно было идти не торопясь и продолжать разговор. — Ты на виду, люди знают тебя. Что ты будешь делать, когда минует дюжина лет, и они увидят, что ты не стареешь?

— А что делал ты? — спросил Илку. — Когда жил в степи?

— Я уходил далеко, в другое кочевье, где никто не знал меня, или долгое время кочевал в одиночестве.

Илку засмеялся.

— В городе все проще, — сказал он. — Не надо уходить далеко. Достаточно сменить одежду, ремесло, имя и образ жизни — и ты станешь другим человеком.

Лабарту хотел спросить о многом, но в тот миг вопросы, теснившиеся в голове, отступили под натиском жажды. Илку вновь засмеялся и кивнул. В два прыжка они оказались у воды. Женщина, полоскавшая белье, вздрогнула и выпрямилась, но вскрикнуть уже не успела.

Лабарту тряхнул головой, отгоняя наваждение. Его воспоминания всегда были ярче чем у других людей или экимму и никогда не тускнели. Но в хорошие воспоминания погрузиться приятно, хоть и не время сейчас.

В галерее раздались женские голоса, смех, а потом во двор выбежала служанка и поклонилась, сжав руки на груди.

— Господин Лалия, — сказала она. — Господин Татану ждет на крыше и желает говорить с тобой.

— Я иду, — кивнул Лабарту и поднялся с циновки.

2.

Лабарту смотрел, как заходит солнце. Зиккурат казался черным на фоне пылающего неба, из храма доносились протяжные звуки вечернего гонга. Вода в широком канале сперва заалела, словно свежая кровь, потом потемнела, а после и вовсе стала неразличимой. Кто-то громко читал гимн Уту. Аромат воскурений мешался с запахом ячменных лепешек, доносящимся из внутреннего двора.

Как и в давние времена люди провожали сияющего бога, прощались с ним, чтобы утром встретить вновь.

В детстве, далеком и похожем на сказку, Лабарту спрашивал у матери: «Куда уходит солнце? Оно вернется? А если оно не вернется?» А Тирид смеялась и отвечала, что солнце всегда возвращается утром.

Всегда. Да, это так.

Даже возле северного моря, где дождь стучал по серым камням и ледяная ночь жажды растянулась, казалось, на долгие годы, — даже там взошло солнце.

Я не буду думать об этом.

— Урожай собран, — проговорил Татану.

Еле слышно прошелестели шаги по лестнице, и на крышу поднялась девочка-рабыня с кувшином в руках. Сперва налила пива старому торговцу, затем наполнила чашу Лабарту. Поклонилась и села в стороне, не проронив ни звука. Даже если бы рабыня осмелилась, не смогла бы рассказать, какие разговоры вел хозяин со своим молодым помощником, — она была немой.

Татану не раз говорил, глядя на нее: «Лучший раб — тот, что не может проронить ни слова. А также тот, кто вырос в неволе, и все благо приходит к нему из рук хозяина».