Книга Неизбежность, страница 186 – Ева Яма

Меня отправили в приют в город Раксар.

Все было не плохо, пока мне не исполнилось семь.

Дети стали жестокими.

Теперь-то я понимаю, что они всегда были такими.

Меня закидывали камнями. Отбирали последние крохи. Рвали единственную одежду. Все потому, что я родился в Вельне. Темные волосы выдавали мою принадлежность к Тарвелду. А учителя в этой захудалой приютской школе почему-то всей душой ненавидели Тарвелд. И привили эту ненависть всем соларианским сиротам.

Защищаться я научился только к десяти годам.

Не потому, что вдруг научился драться.

Не из ненависти, которая жила во мне постоянно.

Не из обиды.

Просто моя жизнь изменилась с приходом Бога.

Тот ужас все еще стоит у меня перед глазами.

Ночь была такой темной, что дальше вытянутой руки увидеть что-то было невозможно. Я долго пытался уснуть, вглядываясь в этот мрак. А потом содрогнулся. Пара серых глаз смотрели глубоко в меня, словно читали всю мою жизнь. Я не осмелился пошевелиться. Холод страха окутывал меня полностью, а когда услышал в голове голос, то не смог сдержать слез.

— Николас Монд Крейн, — говорил мужчина, — приготовься к боли.

И я провалился сквозь дерево кровати в грязь, которая засасывала мое худощавое тело. Она сковывала руки и ноги, пока я не стал захлёбываться ею.

Я не успел даже почувствовать страх, как уже летел с огромной высоты. Песчаная буря не щадила: разъедала одежду и кожу, заполняла глаза и рот.

Слезы текли ручьями, но не помогали.

Крик вырывался без звука.

Я даже не мог позвать на помощь.

Родители мертвы.

Воспитателям все равно.

А дети... они бы присоединились к пытке.

Удар о землю выбил из меня весь воздух. Снег окрасился моей кровью.

Тело дрожало.

Помогите...

Я и сам не знал кого зову.

Ком в горле нарастал и мне хотелось кричать, молить о пощаде, но меня никто не слышал.

Никто, кроме него.

— Терпи, дитя, — шепнул голос в голове.

И в этот момент я превратился в ледяную статую, трещавшую по швам. Темнота на несколько секунд подарила надежду на конец, но она была началом еще одной пытки.

Воздуха не было и я задыхался, размахивая руками на глубине, из которой не видно ни дна, ни берега.

— Прими нас, — сказал голос.

А я мотал головой. Хотел выбраться. Или умереть.

Хватит! Хватит меня мучать! — кричал я в мыслях, пока рот безнадежно открывался, заполняя легкие водой.

— Прими нас.

Когда темная пелена стала заполнять глаза, я осознал, что не желаю умирать и закричал: принимаю!

Пузырьки воды разошлись вокруг в хаотичном танце. Легкие машинально сделали вдох. И, казалось, — это последний. Но последовал еще один. И я поднялся на кровати, жадно хватая воздух. Слезы застилали взор, а тело взмокло от холодного пота.

*****

Несколько дней я был охвачен страхом.

Буквально.

Ходил, оглядываясь по сторонам. Ведь этот голос был повсюду. Я игнорировал его и пытался спрятаться. Закрывал уши и глаза. Но надежда всякий раз ломалась.

А потом...

Один из обидчиков пришел в комнату, когда воспитателей не было. Он перевернул мою кровать, разорвав подушку. Сломал тумбу, которую только недавно заменили. Меня тогда выпороли. Потому что воспитатели были уверены, что ее сломал я.

— Ну что, Монд, — смеялся мальчик, — готов поиграть?

В его руках блеснул старый кухонный нож.

Я сглотнул ком в горле и все тело напряглось, ожидая удара. Но за столько лет я научился смотреть в глаза тем, кто меня бьёт, и теперь не отвел взгляда.