Книга Выбор леди Мэри, страница 40 – Надежда Соколова

Я произнесла это просто, без торжества, без злорадства, как говорят о погоде или о времени суток. Я стояла на крыльце, и мои плечи были прямыми, и я смотрела на него с той спокойной уверенностью, которая не нуждается в подтверждении, потому что она идёт из глубины, где нет места сомнениям. Я видела, как его лицо начало багроветь — не от гнева, а от того потрясения, которое он не привык испытывать, оттого что его предложение, его контракт, его расчёт были отвергнуты с такой простотой, которая не оставляла пространства для переговоров.

Секретарь побледнел — я заметила, как его лицо стало почти серым, и как его пальцы, сжимающие портфель, задрожали, будто он ожидал, что его господин сейчас сорвётся на крик. Но барон сдержался, хотя я видела, как его челюсти сжались, и как его руки, сжатые в кулаки, опустились вдоль тела, и как воздух вокруг него стал тяжёлым от подавленного напряжения. Он схватил бумаги из моих рук — я не сопротивлялась, просто разжала пальцы, позволяя ему забрать их, — и его дыхание стало более частым, когда он развернулся, не прощаясь, и направился к воротам. Его шаги были тяжёлыми, и я слышала, как его сапоги гулко стучат по камням, и как дверь портала захлопнулась за ним и его секретарём с громким, резким хлопком, который прокатился по двору и затих вдалеке, как гром, уходящий за горизонт.

Я осталась стоять на крыльце, чувствуя, как тишина возвращается во двор, как ветер снова начинает играть с сухими листьями, и как воздух становится чище, освобождаясь от тяжести его присутствия. Я смотрела на закрытые ворота и чувствовала, как внутри меня разливается то спокойное, твёрдое чувство, которое появляется, когда знаешь, что сделала правильный выбор, — не потому что он был лёгким, а потому что он был твоим. Я перевела дыхание, и мои пальцы, всё ещё хранящие холод бумаги, чуть сжались, а затем разжались, освобождая это ощущение. За моей спиной, в глубине холла, я слышала шаги Лидии, которая, верно, стояла там всё это время, готовая поддержать, но не вмешиваясь, и я чувствовала её присутствие как тёплую, тихую опору, которая не нуждалась в словах. Я повернулась и вошла в дом, и дверь за мной закрылась с мягким, знакомым скрипом, возвращая меня в тепло и тишину, где я могла быть собой, без контрактов, без расчётов, без чужих голосов, которые пытались расписать мою жизнь на бумаге.

Четвёртый день: двое братьев.

Они пришли вместе, словно не доверяя друг другу, и я заметила это ещё до того, как они переступили порог. Портал у ворот вспыхнул, и из него шагнули двое — почти одновременно, но с едва заметной задержкой, будто каждый хотел оказаться первым, но не хотел показывать этого. Я стояла у окна в холле, глядя, как они идут через двор, и сразу же отметила их сходство: оба были высокими, худыми, с одинаковыми острыми носами, которые придавали их лицам выражение хищной настороженности. На них были добротные, но не слишком броские плащи тёмно-серого цвета, и я заметила, как их шаги были почти синхронными, когда они приближались к крыльцу, — привычка держаться рядом, даже когда не хочешь этого показывать.

Я открыла дверь, не дожидаясь их стука, и встала в проёме, глядя, как они останавливаются на нижней ступени. Старший, тот, что был чуть выше и с более жёсткой линией челюсти, первым поднял на меня взгляд, и я увидела в его глазах ту же оценивающую холодность, что и у всех предыдущих гостей, но с примесью чего-то ещё — расчёта, который был направлен не только на меня, но и на его спутника. Младший держался чуть позади, но я видела, как его глаза бегают по стенам, по окнам, по каменной кладке, и как он слегка подталкивает брата локтем, указывая на что-то, что привлекло его внимание. Они переглянулись, перешёптываясь так тихо, что я не могла разобрать слов, и почти не смотрели на меня, только на стены, будто я была частью интерьера, которую можно было осмотреть позже.