Книга Приключение в Зиму, страница 51 – Катарина Ёлохова

Я пытаюсь бороться. Вернуть себе контроль. Замедлить этот бешеный темп. Но это лишь усиливает боль: иглы впиваются глубже, и я чувствую, как кровь заливает подошвы, делая каждый шаг скользящим и неуверенным.

Кровавые следы остаются на камнях, вырисовывая безумный узор моего отчаяния. Платье, лёгкое, почти невесомое, развивается от каждого моего выпада и прыжка. Выставляет напоказ мои ноги, испещрённые багрово-фиолетовыми нитями.

По моим щекам стекают горькие слёзы, а из горла против воли вырывается громкий истеричный смех.

Зал беснуется. Мертвецы стучат кулаками и «обглоданными» конечностями по столу. Они видят мою агонию, мою борьбу, и это пьянит их сильнее любой выпивки. Запах моей паники, смешанной с кровью и безысходностью, вызывает у них восторженный экстаз. Они вместе со своим предводителем напоминают свихнувшихся сатанистов, проводящих свой кровавый обряд, где главным ритуальным подношением являюсь я: мой разум, моя плоть, моя жизнь, которые для них ничего не значат.

— Быстрее! — приказ Владыке ударом хлыста проходится по моим сдающим нервам. — Отдайся целиком этому танцу! Покажи, чего ты стоишь, заблудшее дитя!

И я… ускоряюсь. До немыслимого темпа. Мир превращается в карусель из смазанных пятен света, воющих от бурного веселья лиц и теней, что окружают меня в плотное кольцо. Их неестественно длинные когтистые руки принимаются истязать меня: щипать чувствительную кожу на бёдрах, толкать в спину, щекотать пятки, отчего ноги дёргаются в мучительных спазмах… Царапать плечи и руки, оставляя жгучие борозды… Вонзать свои когти мне в бока, вызывая приступ сумасшедшего хохота. А последним «гвоздём» в этой адской программе становятся десятки ртов, испещрёнными клыками-иглами: они вонзаются в мою плоть. И от этого мой разум начинает разрываться на части.

Кажется, на мгновение я теряю сознание. Перестаю быть личностью. Становлюсь куском мяса, пропитанным страхом, болью, отчаянием и этой прокля́той, неумолимой музыкой.

«Стой!.. Остановись!..» — вопит растерзанный рассудок. Но его крик тут же заглушает новый приступ истошного смеха, который вырывается из моего пересохшего горла.

Слёзы стекают солёными ручьями. Смешиваются с выступившим потом и кровью.

Оголодавшие призраки ликуют. Вместе с нежитью упиваются моими страданиями. Тем, что я постепенно схожу с ума. Самозабвенно танцую на собственных похоронах.

И тогда, когда ощущаю, как связь с реальностью, с моей жизнью, начинает постепенно утекать, я чувствую новое прикосновение на своих щеках. Оно отличается от всех предыдущих: в нём нет потустороннего холода и липкой злобы. В нём животворящая прохлада горной реки, той, что так необходима для моей измученной, разгорячённой плоти. А ещё эти большие ладони источают бережность: осторожную, почтительную. Такую, словно этот некто — мой ангел-хранитель, долг которого — оберегать, поддерживать и всячески защищать свою подопечную.

Становится сразу понятно — этот неизвестный пришёл не для того, чтобы добить меня, а чтобы вырвать из лап озлобленных и изуродованных смертью душ.

Его большие пальцы смахивают мои слёзы. Нежные, почти невесомые, точно мягкие перья, они скользят по моей коже, стирая остатки крови. Я чувствую, как моё сердцебиение, выстукивающее похоронный марш, замедляется, подчиняясь его тихой, но властной силе.