Книга Черные тени Ленинграда, страница 33 – Александр Тамоников

Самостоятельный уход после смены, направление — в сторону жилых кварталов за Лиговкой.

Вывод: субъект требует постановки на углубленное наружное наблюдение. Вероятность причастности к шпионской сети — высокая».

Он сунул блокнот обратно и еще раз взглянул на темную арку, в которой исчез Володя. В горле стоял ком, как от проглоченного куска пайкового хлеба без воды. Не страх, а холодное, четкое осознание: он нашел иголку в стоге сена. Иголку, которая могла уколоть насмерть.

Митьков развернулся и пошел обратно к зданию УНКВД. Его шаги по скрипящему снегу были медленными, уставшими — теперь это уже не была игра. Он чувствовал, как затекшие мышцы ноют, а веки наливаются свинцом. Но в голове звучала одна фраза, отчеканенная, как приказ:

«У дистрофиков не бывает такой пружины в шаге».

Доклад Митькова занял шесть минут.

Бугров слушал, стоя у стола, опираясь ладонями о его края. Его пальцы медленно сжимались и разжимались, выжимая из мышц остатки тепла. В комнате горела коптилка «катюша» — жестяная банка с фитилем, погруженным в солярку. В репродукторе в коридоре мерно стучал метроном — медленно, по одному удару в секунду, «спокойно». Ритм накладывался на голос Митькова, превращая доклад в отрывистый, тревожный счет.

— …шахматный порядок отсутствий установил, — заканчивал Косович, выкладывая на стол исписанные листы из своего блокнота. — Майор Клюев, старший лейтенант Зайцев. Клюев — технарь, связь. Зайцев — адъютант, возможный доступ к документам через генерала Максимова. Табак — фактор снабжения. И третье: по данным от Актера, на складе номер семнадцать — субъект с аномальной физической сохранностью. Прозвище «Володя». Наблюдался выход в направлении Лиговки, в район частной застройки.

Бугров кивнул. Его взгляд скользнул по карте, приколотой к стене кнопками. В районе Лиговки он мысленно поставил еще одну точку. Пятую за сегодня. Сеть расползалась, как трещина по льду.

— Световые сигналы от Гробового? — спросил он, не поднимая головы.

— Зафиксированы, — ответил Косович. — Последовательность передана в техотдел Верстову. Он работает.

— Хорошо. Актер, свободен. Отогрейся. Архив — продолжай по Клюеву. Мне нужны все его перемещения за последний месяц. И проверь, кто из интендантов мог иметь доступ к спецтабаку.

Митьков и Косович вышли. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Бугров остался один. Он взял со стола папку, принесенную сержантом из архива УНКВД полчаса назад. На обложке было выведено химическим карандашом: «Миронова Елена Петровна, 1921 г. р., связистка штаба Ленфронта».

Он открыл папку. Внутри — стандартный набор: анкета, автобиография, фотография, характеристики. Фотография была довоенной — девушка с прямым пробором, темными, собранными в пучок волосами, серьезными глазами. Лицо без особых примет. Из анкеты: родилась в Ленинграде, отец — рабочий Балтийского завода, погиб в финскую. Мать — домохозяйка, умерла в ноябре 1941-го от дистрофии. Сама Елена окончила десятилетку, курсы телефонисток, призвана в июле 1941-го. С сентября работает на коммутаторе штаба. Характеристики: «Дисциплинированна, исполнительна. Политически грамотна. Замечаний нет».

Но была еще одна бумага — служебная записка начальника узла связи майора Семенова, датированная. Бугров прочел ее внимательно. Сухой, канцелярский язык: «В период с 5 по 9 января связистка Миронова Е. П. трижды покидала рабочее место во время дежурства по личной необходимости. Временные промежутки — от восьми до двенадцати минут. Объяснила недомоганием. Медицинских справок не предоставлено. Рекомендую провести беседу».