Книга Торговец цветами, страница 281 – YeliangHua

Это был конец.

Продолжавшая все это время литься медленная музыка постепенно превратилась в одинокий голос единственной струны, готовой порваться в любую секунду.

Император потянул безвольное тело на себя, но его учитель лишь проскользнул в его руках, а голова запрокинулась назад, обнажая бледную шею.

В следующую секунду в гробовой тишине император опустился на колени, удерживая перед собой своего учителя, как если бы все еще пытался утешить человека, которому это на самом деле больше не было необходимо.

Которого больше никогда не будет с ним рядом.

Его учитель был мертв.

8.

Белоснежная сцена озарилась последним алым заревом — а затем медленно яркий свет померк, уступая место прежней ослепительной белизне.

Вот только учителя императора больше нигде не было: ни мертвого, ни живого.

Тасянь-Цзюнь в одиночестве ступал по снегу — и там, где его длинные одеяния неровно скользили по земле, оставались багровые следы.

Низкие камертонные вибрации сливались с жутковатым соло фортепиано, чеканя каждый его шаг словно обратный отсчет нарастающего крещендо. Движения были резкими, и в то же время присутствовало в них нечто мертвенно-стылое, механическое.

Император замер.

Затем в такт медленно нарастающему камертонному гулу развернулся в резком туре — и, раскинув руки, опустился на смятый покров снега, где еще совсем недавно покоилось тело его наставника.

Снежный покров был безжалостно холоден и пуст.

В следующую секунду яркие алые вспышки обратили сцену в воплощенный сюрреализм, где тени, отбрасываемые единственным танцовщиком, больше не принадлежали ему самому и жили собственной жизнью.

Обхватив голову руками, Тасянь-Цзюнь сорвался с места — а затем упал на колени на покрытую снегом сцену, выламывая спину, изгибаясь будто одержимый. Тени продолжали преследовать его словно призраки загубленных им же жизней. От них было не укрыться — как не укроешься от себя и собственных воспоминаний, стоит лишь пустить их в свой разум, давая себе однажды вспомнить.

В одну секунду в свете софитов опасно сверкнуло лезвие меча — а затем собственная рука императора занесла его над собой. Тасянь-Цзюнь, не в силах выносить больше эту пытку, пронзил свою грудь — и застыл, окончательно поверженный, безжизненно заваливаясь на спину с запрокинутой назад головой.

Тени замерцали и наконец остановили свою смертельную пляску, подрагивая от колебаний источников света и отражателей, медленно растворяясь в темноте. И, все же, музыка продолжала литься, и, вторя ее скорбным напевам, один из силуэтов все никак не исчезал — ускоряясь в странном, полубезумном танце, становясь все отчетливее — пока полумрак не рассеялся, и из него наконец не выступил стройный юноша в черных одеяниях, расшитых узорами в виде золотых слез.

Хуа Байнань.

На голове его была простая бамбуковая шляпа, покрытая черной вуалью. Каким-то непостижимым образом он все еще был жив.

Подобно хищной птице описав несколько грациозных кругов вокруг тела императора, он крутанулся в отточенном торжествующем фуэте, вскидывая тонкие изящные руки будто в призыве — а затем, опустившись на одно колено перед некогда величественным Тасянь-Цзюнем, изобразил в воздухе хрупкими пальцами замысловатый знак. На мгновение вуаль на его шляпе колыхнулась, делая видимой тонкую словно полумесяц улыбку.