Книга Знойная Куба: ритм страсти, страница 4 – Виолетта Рей

В этот момент ей казалось, что именно здесь и сейчас, на самом краю крыши в Гаване, её душа обрела долгожданную гармонию. Что бы ни ждало впереди, фрагмент ночи останется жить в ней, как тихая бессмертная песня, которую никто не в силах отнять.

Так Куба – жаркая, шумная, заполняющая собой все щели и проходы жизни – вновь показала, что самая сильная магия скрывается не в религии или заговорах, а в чистом человеческом желании чувствовать и быть свободным. И в ритме этой страсти, рождённой тёплым ветром и сладкими нотами гитары, Ирина поняла: иногда для счастья достаточно услышать музыку чужого сердца – и отозваться на неё собственной.

Через несколько дней после той чудесной ночи на ветхой крыше, когда Гавана подарила Ирине чувство невиданной свободы, жизнь словно застыла в коротком мгновении безмятежного счастья. Рауль продолжал играть свою музыку – теперь каждый вечер в том самом клубе El Sol Naciente, а по утрам работал с музыкантами над новыми песнями, куда вплетал историю встречи с «русской девушкой», как он называл Ирину с тёплой усмешкой. Она почти не расставалась с ним, словно предчувствовала, что вечность, обещанная Кубой, может оказаться слишком хрупкой.

Но однажды ранним вечером, когда город ещё только обретал золотистые блики заката, Рауль вдруг предложил Ирине пройтись к заброшенной часовне недалеко от набережной. Он говорил, что когда-то там хранили старые ноты и рукописи, принадлежавшие семье музыкантов. Ирина согласилась, захваченная его страстью к местной культуре и историческим легендам.

Часовня стояла полузаросшей в густых зарослях гибискуса и дикого винограда. Сводчатые арки держались на треснувших колоннах, кое-где сквозь кирпичи проступали нити яркой зелени, а под гул ветра с океана всё здание казалось живым существом, которое то ли дышит, то ли стонет. Внутри было темно, лишь редкие лучи заходящего солнца пробивались через проржавевшие железные решётки окон.

— Когда-то здесь был хор, – тихо сказал Рауль, проведя пальцами по шершавой стене. – Моя прабабушка пела тут ещё до революции. Говорят, что в таком месте звуки не умирают, а уходят вглубь камня и ждут, когда кто-нибудь разбудит их.

Пока Рауль освещал дорогу фонариком, Ирина вдруг ощутила невольную тревогу. Место красивое и пропитанное тайнами, но тишина здесь была иной – давящей, почти священной. Рауль сделал несколько шагов вперёд по старым плитам пола, и в этот момент где-то в стене что-то хрустнуло. Верхняя арка часовни содрогнулась, и Ирина успела лишь закричать, когда массивный кусок штукатурки и кладки сорвался сверху. Рауль инстинктивно толкнул Ирину в сторону, спасая её, а сам оказался в эпицентре обвала.

В поднявшемся облаке извести и пыли Ирина не сразу поняла, что произошло. Сквозь страх и грохот обрушившихся кусков она тщетно пыталась найти Рауля, крикнуть его имя. Наконец, в сумраке расползавшейся пыли, она различила его руку, полузажатую под обломками. Рауль не двигался, грудь, казалось, не вздымалась. С трудом выползая из-под упавшей плиты, Ирина подползла ближе, стараясь не задеть ни одной новой трещины – словно мир замер, готовый в любую секунду рассыпаться окончательно.

— Рауль! – хрипло позвала она. Ответом был только стон из глубины его горла.

Слёзы сжимали ей горло, не давая дышать. Она дрожащими руками убирала камни, крупицы песка и сорванной штукатурки. Тёплая кровь проступала на его рубашке, пропитывая ткань багровыми пятнами. Рауль открыл глаза: в них всё ещё теплился тот же мягкий свет, который Ирина любила с первого взгляда.