Книга Целительница из иного мира, страница 44 – Вивьен Ламур

Одним из самых трогательных зрителей моего скромного успеха был Элайджа. Он стал официальным поставщиком рыбы не только для поместья, но и для лечебницы. Каждое утро его телега, доверху груженая свежим уловом, подъезжала к нашему крыльцу.

— Для персонала и для бульонов больным, — говорил он, разгружая бочку с окунями. Его грубоватое лицо светилось такой гордостью, будто это он лично спасал всех пациентов. — Чтобы силы поправляли. Настоящая, речная, сила в ней!

Он заходил иногда в приемную, стоял в дверях, снимал свою потертую шапку и молча наблюдал, как я перевязываю рану или готовлю микстуру. В его глазах читалось не просто одобрение. Читалось удивление и какая-то почти отцовская нежность.

— Ну вот, Аннушка, — сказал он как-то раз, когда мы остались одни. — Вон оно как вышло-то. А помнишь, у реки? Мокрая, перепуганная, как мышь… А глянь теперь. Леди. Доктор. Весь край тебя знает.

— Помню, Элайджа, — улыбнулась я ему. — И помню, кто первый мне руку тогда подал.

Прошел год. Целый год с того дня, когда я, дрожащая и мокрая, открыла глаза на холодном камне у реки. Год, который отделял «Убогую Анну» от Анны Калдвелл. Год, который подарил мне не просто выживание, а жизнь. Настоящую, полную смысла и любви.

Воздух в моем кабинете – том самом, что всего год назад был моим первым и единственным пристанищем, – теперь был неотделим от ароматов всей моей лечебницы. Он вбирал в себя запах свежей стружки и краски из нового здания, смешивая их с едва уловимым, но стойким ароматом лаванды и спирта. Эта смесь стала для меня ароматом победы.

— Эми, эти склянки на верхнюю полку, подальше от любопытных детских ручек, — отдала я распоряжение одной из новых девушек, наблюдая, как та вместе с Флорой под чутким руководством Ильзы разносят по полкам перевязочные материалы.

Они ловят каждое мое слово, а я ловлю себя на мысли, что смотрю на них с тем же чувством, с каким мой профессор когда-то смотрел на нас, молодых интернов. Гордостью и надеждой.

— Запомните, девочки, чистота – это не ритуал. Это ваш главный инструмент, острый как скальпель. Мыло и кипяток – наше лучшее оружие.

Дверь скрипнула, и в проеме возникла знакомая высокая фигура. Эдмунд. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с той самой, редкой и такой дорогой улыбкой, что делала его глаза молодыми и беззащитными.

— Доктор Калдвелл, вы не заняты? — его голос, низкий и теплый, наполнил комнату.

— Всегда занята, милорд, — парировала я, чувствуя, как на губы просится ответная улыбка. — Но для вас сделаю исключение.

Он подошел и, не стесняясь присутствия девушек, которые тут же покраснели и сделали вид, что с головой ушли в изучение этикеток, взял мою руку и поднес к губам. Его поцелуй на моих пальцах был легким, но обжигающим.

— Пора. Они как раз должны подвозить последнюю партию коек.

Мы вышли. Новое здание лечебницы, еще пахнущее смолой и свежей штукатуркой, стояло в сотне шагов от моего первого кабинета, в самом сердце леса. Оно было больше, прочнее, с настоящими палатами на шесть коек, отдельной операционной и комнатой для моего приема. Мечта, ставшая реальностью.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, наблюдая, как подводы, груженые тюфяками, бельем и новой мебелью, подъезжают к крыльцу. Воздух был напоен запахом хвои и предвкушением.