Книга Дотронуться до сердца, страница 24 – Дина Артёмкина

— Сколько раз говорить: не трогай мои вещи! Не трогай! Мои! Вещи!

Андрюша вдруг повернулся к столу, схватил тонкий лист с серебряными звездами и разорвал пополам.

— Ты сдурел, что ли?! – взвизгнула Милена и схватила братишку за руки. – Не смей!

— Сама не смей! – И Андрюша, растратив последние силы, заревел.

— Вы чего разорались? – В дверях показалась мама, и Андрюша, вырвавшись из хватки сестры, устремился к ней.

— Да не испортит он твои маски. – Мама подхватила Андрюшу на руки.

— Уже испортил! Вот, посмотри! – Милена подскочила к ней с двумя половинками листа. – Я целый час рисовала!

— Ты бы еще по всей квартире разложила рисунки! Конечно, ему интересно!

— Еще я виновата?! Ничего ему не интересно. Он со злости!

Мама погладила Андрюшу по голове:

— Ты сейчас ведешь себя… будто тебе десять.

— Значит, мне десять, – злобно прошипела Милена и пошла к столу.

В горле клокотали слезы. Она сгребла все бумажки в кучу. А потом повернулась к маме и почти выкрикнула:

— Он с резаком играл!

Мама изменилась в лице:

— Так не раскидывай резаки где попало!

— Да ну вас!

Милена бросила бумажки и легла на кровать, отвернувшись к стене. По правде сказать, она не помнила, где оставила канцелярский нож. Так торопилась показать маски Анжеле, что не успела навести порядок. Наверное, оба резака, клей «Момент» и мелкий бисер так и остались лежать среди бумаг. Хорошо, что Андрюша не успел порезаться.

Мама выговаривала Андрюше, что нельзя брать вещи со стола Милы, особенно острые. Кажется, она по-прежнему держала его на руках, хотя недавно жаловалась, что у нее спина отваливается. Андрюша засопел-завертелся, и наконец Милена услышала быстрый топот в коридоре. Мама подсела к Милене:

— Испугалась?

Милена мотнула головой.

— Прости, что я наехала. Ты чего так быстро вернулась? Понравились Анжеле маски?

И хотя Милена вовсе не собиралась рассказывать о подслушанном разговоре, слова полились сами собой. И она, отвернувшись к стене, рассказала, что Анжела не хочет выпускать перформанс на фестиваль и просит Федора переключиться на другие дела, а Федор сам, похоже, не рад, что нужно возиться с ним.

— Тебя это огорчило, да?

— Если бы он возмутился! Сказал: мы доделаем, и точка! А он мямлил что-то вроде: мы уже много сил на него потратили, глупо сейчас бросать, пыр-фыр-быр…

— Мил, это не значит, что ему не дорог перформанс. Просто он говорит языком, понятным Анжеле.

— Пыр-фыр-быр? – спросила она, разворачиваясь к маме.

— Пыр-пыр, бабыр! – улыбнулась мама. – А остальные как? Хотят играть?

— Вроде да. Но у всех еще какие-то роли.

— Хочешь, я с Анжелой поговорю?

— Вот еще! – Милена подавила желание спрятать голову под подушку. – Мне кажется, она отменяет все, потому что я неумеха.

— Тогда, может, и правда отложить перформанс? Доделать потом без спешки.

— Умеешь ты поддержать!

— Прости-прости! Анжела ведь опытный режиссер. Ей виднее.

— Ужасно опытный! – пробурчала Милена. – Твоя Анжела ни одной репетиции не видела!

— Зашивается, наверное.

— Вот взяла бы и расшилась!

— Ты, между прочим, тоже, – осторожно сказала мама.

— Что «тоже»?

— Тоже зашиваешься. По химии две двойки. И Инна Юрьевна написала. Спрашивает, все ли в порядке. Пришлось объяснять, что у тебя маски.

— Пройдет фестиваль – я нагоню. Честно!