Книга Развод. (Не) вспоминай меня, страница 25 – Марина Ремарк

Но слова не шли.

Я мучительно искал определение. Кто она для меня сейчас? Партнер? Жена? Преграда на пути к планам отца?

— Я пытаюсь понять, — сказал я в микрофон, — что происходит. Отец говорит одно. Ты... ты молчишь. Я не хочу верить, что ты здесь только ради долей. Но я не могу просто так все забыть. Это...

Я запнулся. В голове мелькнул образ. Офис. Панорамное окно. Закат заливает стол кроваво-красным. Я сижу в кресле. Вера стоит напротив. Она что-то говорит о чувствах. О десяти годах. О преданности.

А я смотрю на нее и чувствую только скуку. Раздражение. Усталость.

— Это просто бизнес, — сорвалось у меня с языка в реальном времени. — Ты ведь умная, Вера. Ты должна понимать. Ты для меня...

Я искал слово. Оно вертелось на кончике языка. Острое. Гладкое. Привычное. Слово, которым я пользовался годами, чтобы не чувствовать боли.

— Ты просторесурс .

Тишина.

Слово ударилось о стены палаты и вернулось ко мне эхом.

«Ресурс» .

И в этот момент плотина рухнула.

Меня не просто ударило. Меня раздавило. Смело. Уничтожило лавиной образов.

Я увидел все.

Видел, как Алиса входит в мой кабинет в первый раз. Видел улыбку отца за ее спиной. Видел, как я впервые коснулся ее плеча, зная, что предаю. Видел лицо Веры в то утро, когда сказал ей это вслух.

«Веруш, только без сцен. Ты слишком умная, чтобы устраивать драму из-за очевидного.».

Мой собственный голос в голове звучал как приговор. Снисходительный. Барский. Обесценивающий.

Я вспомнил каждое свое слово. Каждую усмешку. Вспомнил, как списывал ее со счетов, как ненужный актив. Как радовался, что она «не делает сцен». Как принимал ее многолетнюю верность за должное.

Память возвращалась кусками, окровавленными и острыми.

Алиса в отеле. Запах ее ванильных духов, от которых теперь тошнило. Разговор с отцом о «Речном». Как мы смеялись над тем, что Вера пытается что-то вскрыть. Моя подпись на документах о разводе. Раздешистая. Уверенная.

Я вспомнил аварию. Свет фар. Визг тормозов. И последнюю мысль — что я так и не сказал ей главного. Не правды. А того, как сильно я ее ненавижу за то, что она заставляет меня чувствовать себя виноватым.

Я стоял у окна, хватая ртом воздух.

Двое в одном теле.

Тот влюбленный дурак, который проснулся в палате, и этот монстр, который жил последние три года. Они не боролись. Они сливались. И то, что получалось в итоге, заставляло меня содрогаться от отвращения к самому себе.

Я не был жертвой. Я не был «инструментом» в руках отца.

Я сам это выбрал.

Я сам произнес это слово. Своим голосом. Своей волей.

Я схватил телефон. Руки тряслись так, что я едва попадал по кнопкам. Я удалил то голосовое сообщение. Мне нужно было набрать ее. Прямо сейчас. Закричать. Сказать...

Что сказать? Что я всё вспомнил? Что я — тот самый ублюдок, от которого она пыталась сбежать?

Я набрал ее номер.

Гудок. Второй. Третий.

«Абонент недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Этот голос — записанный, ровный — резанул больнее живого. Пискнул сигнал. Я заговорил, торопясь, глотая слова:

— Вера. Я вспомнил. Всё. И я...

В коридоре что-то с грохотом обрушилось. Громкие голоса, крик медсестры. Телефон выскользнул из моих трясущихся пальцев и брякнулся на пол экраном вниз — оборвав запись на полуслове.

Я поднял его. Экран мигнул и погас. Сообщение ушло. Обрезанное. Без главного.