Книга Выбор сделает Мальвина, страница 35 – Татьяна Миненкова

Заметив, что Костя уходит на кухню, я выжидаю ещё минуту, тянущуюся, словно резиновая, и иду следом. Здесь куда тише, чем везде — шум праздника приглушен. Только Семенов стоит у раковины, наливая в стакан воду из фильтра. Нерешительно остановившись в дверях, я смотрю на его спину и напряженные плечи. Костя чувствует взгляд, оборачивается и замирает, а через мгновение стакан в его руке с треском разлетается и осколки сыплются на пол вместе с водой.

— Привет, — мой голос слишком тихий и надтреснутый, чужой.

Костя не отвечает. Смотрит, будто я привидение — как Ри, появляющаяся в моменты отчаяния, и исчезающая при попытке ее коснуться.

Не дождавшись ответа, я опускаюсь на корточки и начинаю собирать осколки — даю ему время собраться с мыслями, чтобы прийти, наконец, в себя и всё объяснить. Но Семенов молча, не глядя на меня, делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются, и это кажется нереалистичным, ненастоящим, как сон.

А потом в объяснениях отпадает необходимость. Потому что, в очередной раз опустив взгляд, я наконец понимаю. Я ведь всё это время смотрела Семенову в глаза, пытаясь найти ответ в них, а он крылся совсем не там. Он всё это время был в черной кожаной перчатке на Костиной левой руке. Прятался в неестественном движении пальцев и негромком механическом шорохе, возникающем, когда на затянутую в перчатку ладонь ложился очередной осколок.

От осознания у меня сбивается дыхание. Я привыкла думать, что Семенов просто винит себя и расстроен из-за потери работы. Но теперь получается, что его не уволили, а комиссовали. И Костя, всегда такой самоуверенный, всемогущий и неотразимый, не сумел смириться с неполноценностью.

Он поступил так же, как когда-то Василий Куприн, оставивший Доронину после потери ступни. Как мог Семенов зная эту историю, сделать то же самое с нами? Принять неправильный выбор за нас обоих? Сотни мыслей грохочут в голове одновременно и слишком сложно облечь в слова хоть одну:

— Костя…

Семенов резко поднимается, выбрасывает осколки в ведро. Не смотрит на меня. Сжимает и разжимает пальцы, и этот звук — тихий, металлический, чужой — режет по живому.

В голове целый рой вопросов, но я не могу задать ни единого, понимая, что Семенов сейчас в той самой бездне, в которую не так давно не дал рухнуть мне. И вытащить его оттуда не так-то просто.

Хочется одновременно и расплакаться, и обнять его — ему сейчас это очень нужно. Хочется обхватить его лицо ладонями и обозвать дураком и эгоистом, а потом сидеть с ним рядом среди осколков. Но я не могу позволить себе ничего из этого. Ри говорила, что жалости к себе Костя не простит, поэтому я жмурюсь всего на секунду, чтобы найти силы придать голосу отстраненности, а выражению лица — холодной невозмутимости. Откашливаюсь коротко и резко.

— Раньше ты был куда вежливее, Семенов, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё дрожит, как при десятибалльном землетрясении. Жалею, что актриса из меня так себе, но стараюсь изо всех сил, понимая: едва Костя уловит сочувствие, оттолкнет так, что приблизиться мне уже не удастся: — За год куда-то пропало «здравствуй, Алина» и «рад тебя видеть». Или что там еще положено говорить при встрече?

Семенов оборачивается. В его глазах — боль и злость. Не на меня. На себя и на ситуацию. Я слишком хорошо понимаю его чувства.