Книга Сила любви, страница 45 – Керстин Гир

— К сожалению, у нас с Луизой уже другие планы, – сказал Леопольд и подсел к своей сестре-двойняшке. Проходя мимо, он шепнул мне: – Я бы, может, и выдержал автобусную поездку, но не еду… Скажу так: осторожность – мать безопасности. Особенно когда в дело вступают госпожа Харфнер и госпожа Харкнер, если ты понимаешь, о чём я.

«Нет, не понимаю. И разве осторожность не была матерью слона в посудной лавке?»

Леопольд и Луиза уже шли рука об руку по площади, а Юли всё ещё стояла на месте перед дверью церкви с листовкой.

— «Ночёвка в лучших пансионах», – прочла она.

И чего она так воодушевилась?

— «У нас также будет время посетить некоторые из самых известных садов, усадеб и разрушенных построек», – продекламировала она, сделав ударение на слове «разрушенных», и снова многозначительно на меня взглянула. – «И всё это дёшево!»

Госпожа Харфнер сразу учуяла возможность и не упустила её:

— Ну разве не здорово? Цена просто замечательная! Мы получаем субсидии от епархии и из приходской казны. И всегда так весело! Прямо как в старые добрые времена на школьной экскурсии.

Госпожа Харкнер озорно усмехнулась:

— Конечно, есть несколько человек, особенно из церкви Святого Стефана, которые действительно интересуются только святыми и витражами…

— Ботаники! – вмешалась госпожа Харфнер. – Но мы, прихожане церкви Святой Агнессы, умеем сочетать образование с удовольствием, – и тут госпожа Харфнер перешла на заговорщический шёпот, – у нас и Джейн Остин, и музеи вязания крючком, и… булочки с корицей.

Обе захихикали в унисон. У них были не только почти одинаковые фамилии, но и почти одинаковые причёски «под горшок», напоминающие парик: у госпожи Харфнер – светло-серая с лёгким фиолетовым оттенком, а у госпожи Харкнер – каштановая с несколькими белыми прядями. От них всегда пахло смесью кондиционера для волос, средства для чистки зубных протезов и кармелитовой воды, или, как называла её тётушка Береника, «туалетной воды церковного хора».

Теперь, когда Матиас вернулся в Уругвай, мы с Юли, Леопольдом и Луизой остались единственными членами хора моложе сорока. Мою сестру Терезу освободили от хора уже много лет назад – если точнее, с тех пор, как пастор Петерс назвал её «немузыкальной». Мои родители не возражали: Тереза была самой трудолюбивой, умной, собранной и умелой в нашей семье, и её фонарики на День святого Мартина всегда получались как настоящие произведения искусства.

Меня же с ранних лет заклеймили как «музыкальную», а в остальном я считалась полной противоположностью Терезы. С этим трудно было спорить: мои фонарики в начальной школе выглядели так, будто их сделал воспитанник детского сада, а потом отдал поиграть собаке.

В отличие от меня родители Юли не заставляли её петь в церковном хоре, но она всё равно приходила. Из-за меня. Потому что она была лучшей подругой на свете. Чтобы я не чувствовала себя виноватой, она упрямо твердила, что церковная музыка доставляет ей удовольствие и расширяет словарный запас. Где ещё она узнала бы, что «худая сви-номатка» – это вовсе не худая свинья?

И вот результат, можно сказать, свершилось: её так основательно заморочили, что она даже захотела провести свободное от репетиций время с остальными хористами.

— Музей вязания крючком и булочки с корицей! – нарочито медленно повторила я, глядя на Юли.