Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 133 – Светлана Томская

Я попыталась сосредоточиться на музыке, но она с трудом пробивалась через фоновый шум. Публика в зале жила своей жизнью, оркестр — своей. У меня даже появилось ощущение, что музыканты деликатно стараются не мешать собравшимся в зале.

— Катя. — Соня наклонилась к моему уху. — А на каком языке будут петь?

— Понятия не имею, — коротко бросила я и снова повернулась к сцене.

— На итальянском, Софья Дмитриевна, — ответил вместо меня Корсаков. — Если желаете прочитать подробное содержание, я прикажу принести либретто.

— Благодарю вас, — сдержанно произнесла Соня.

За моей спиной послышались звук сдвигаемого стула и шаги. Затем открылась дверь в ложу.

— Катя…

Я снова повернулась к кузине. Периферическим зрением удостоверилась, что Корсакова в ложе нет.

— Соня, давай просто послушаем. Не так важен язык, как музыка и голоса певцов. Если мы будем весь спектакль разговаривать, то не стоило, право, вообще сюда приходить.

Кажется, мои слова прозвучали резковато, потому что Соня надула губы.

— Хорошо, — проговорила она с обидой. — Не буду мешать.

Я скрипнула зубами и, не обращая внимания на вернувшегося предводителя, сказала:

— Соня, дело не в этом. Я уже слушала эту оперу, а ты — нет. Ты не мне, ты себе мешаешь.

— Где вы могли её слышать, Екатерина Павловна? — поинтересовался Корсаков, вручая программку с либретто Соне. — В Светлоярск эту оперу привезли впервые.

Упс! Я приняла из рук предводителя свою программку, мучительно размышляя, как вывернуться. И нашлась:

— Должно быть, я оговорилась, Алексей Дмитриевич. Я имела в виду оперы вообще и отношение к ним. Не понимаю, когда люди приходят слушать музыку и вместо этого общаются с соседями.

Что, собственно говоря, мы сейчас и делали. Надеюсь, предводитель не воспринял это как камень в свой огород.

Спасибо Россини, он помог мне увернуться от дальнейшей беседы.

Вкрадчивое, почти невесомое вступление вдруг качнулось, будто набирая дыхание перед прыжком, — и началось то самое, ради чего люди приходили в театр, по крайней мере часть людей.

Звук начал набирать силу. Мелодия уже не журчала, она разрасталась, точно снежный ком, сорвавшийся с горы. Одна и та же короткая фраза повторялась снова и снова, с каждым разом становясь гуще, весомее. Присоединялись всё новые и новые инструменты. Жаль, что, не имея даже примитивного музыкального образования, я не могла различить, какие именно. Впрочем, и моего любительского восприятия было достаточно, чтобы нырнуть в накрывающую зал волну звуков.

Переговариваться стало невозможно. Зал так и остался ярко освещённым, но почти все зрители к концу увертюры добрались до своих мест и, перестав вертеть головами и разглядывать соседей, уставились на сцену.

Занавес дрогнул и пошёл вверх. На этот раз аплодисменты грянули громче и дружнее.

Слева зашуршала программкой Соня. Я же примерно помнила содержание и не стала отвлекаться на чтение либретто.

Музыка и голоса захватили меня сразу же. Должно быть, в таком восприятии играла роль любовь к театру у предыдущей Кати. Я чувствовала себя так, словно мои слуховые рецепторы получают еду после долгого голодания, — просто впитывала в себя звуки и ни о чём не думала. Не думала, но при этом чувствовала себя абсолютно счастливой.

Первое действие пролетело на одном дыхании.