Книга Первая любовь офицера, страница 93 – Рита Нестерова

Я уже простила однажды. Простила и осталась снова одна. А сейчас снова предательство… Что и следовало ожидать.

Саша долго молчит, смотрит мне в глаза, поправляет манжеты. Опаздывает ведь… ну еще бы. Только у меня внутри все дрожит.

— Я сделаю так, как ты захочешь… — тихо отвечает он.

И вот тогда мне становится совсем тяжело.

Потому что он уходит. Снова. И сейчас я этому даже рада.

Не хочу больше знать Александра Шарапова. Не хочу опять собирать себя по кускам после любви к нему.

Зря судьба нас снова свела. Зря я дала ему второй шанс. Это было ошибкой.

* Александр *

В каюту я зашел уже после того, как корабль отошел от причала.

За дверью гремели шаги, кто-то таскал вещи, кто-то проверял оборудование, по связи передавали команды, а я бросил сумку возле койки и сел, не снимая формы.

Несколько минут смотрел в стену перед собой и не понимал, что вообще произошло за последний час.

Еще утром Любка целовала меня в прихожей, обещала ждать, поправляла воротник и смеялась над моей дурацкой шуткой про последнюю встречу.

Я оставил у нее часть вещей, потому что собирался возвращаться не в пустую квартиру, а домой.

К ней. К сыну. Впервые за много лет я уходил в море и точно знал, ради кого должен вернуться.

А потом она приехала к причалу в голубом платье, с заплаканными глазами, посмотрела на меня так, что у меня до сих пор мороз по спине шел, и сказала, что не хочет меня больше видеть.

Ни объяснений, ни обвинений, ни привычного Любкиного крика.

Всего несколько слов, после которых я поднялся на борт, ничего не понимая и даже не успев ее остановить.

Над столом висела фотография, которую я распечатал накануне.

Хотел взять несколько снимков, но остановился на одном.

На нем Даня стоял между нами после аквапарка, мокрый, довольный, с растрепанными волосами.

Одной рукой он обнимал мать, другой держался за мое плечо, а я смотрел не в камеру, а на него.

В тот момент даже не заметил этого. Только сейчас разглядел, что на снимке улыбаюсь сыну, и от этой улыбки стало еще хуже.

Я поднялся, подошел к стене и провел пальцем по краю фотографии. Мой сын.

Я мог произносить это хоть сто раз и все равно каждый раз останавливался на этих словах.

Мой мальчишка, которому уже одиннадцать лет.

Не младенец, которого можно уложить на сгиб руки, не малыш, которому я мог бы завязывать шнурки и читать перед сном, а взрослый пацан со своим характером, привычками, друзьями и твердым мнением по любому поводу.

Мне нравилось называть его сыном. Даже слишком.

Я ловил любую возможность вставить это слово в разговор, хотя старался не давить на Даню и не пугать его своей внезапной отцовской радостью.

Спрашивал у Любки, где сын, когда сын вернется, что сын любит на завтрак. Она несколько раз смеялась надо мной и просила не повторять одно и то же через каждое предложение, а я не мог остановиться.

Одиннадцать лет у меня не было права произносить это слово, а теперь оно принадлежало мне.

Мне нравилось разговаривать с Даней утром на кухне, пока Любашка собиралась.

Нравилось спрашивать про школу и выслушивать его длинные объяснения о том, почему учитель по математике неправильно понял ситуацию.

Нравилось спорить с ним о фильмах, музыке и спорте. Даня упирался до последнего, хмурился, доказывал, что я ничего не понимаю в современных играх, а потом сам придвигался ближе и просил рассказать еще что-нибудь про море.