Книга Первая любовь офицера, страница 62 – Рита Нестерова

А я даже не услышала его сразу.

Смотрела вперед и чувствовала, как меня начинает колотить. Потому что я не хотела ее видеть.

Не хотела вообще. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

И Даню ей показывать тоже не хотела. Особенно сейчас.

Я не знала, что скажу ей. Не знала, что сделаю. Не знала даже, смогу ли смотреть ей в лицо.

Потому что столько лет прошло, а боль никуда не делась. Просто лежала где-то глубоко. А сейчас снова поднялась наверх и вцепилась в горло.

— Мам... — тихо позвал Даня.

Я повернулась к сыну и только тогда поняла, что сижу, вцепившись в ремень безопасности так, будто сейчас самолет падает.

Он смотрел на меня тревожно. По-настоящему тревожно. И мне вдруг стало стыдно.

Потому что я опять думаю о себе, о своей старой боли, о своих обидах, а рядом сидит мальчишка, которому сегодня досталось куда сильнее, чем мне.

Я накрыла его руку своей и попыталась улыбнуться. Получилось плохо.

— Все хорошо, родной.

Соврала.

Потому что хорошо не было ничего.

Впереди отделение полиции.

Внутри сейчас будет Саша. Его уже выводят.

Возле входа его мать.

А между всем этим стояла я и понимала только одно…

Убежать уже не получится.

Я не могу бросить Шарапова...

* Александр *

— Офицер, а такое вытворяешь, — мамин дружок выводил меня по коридору отделения за локоть, будто я не сам на своих ногах идти мог, и от этого меня вело еще сильнее.

Не от страха, не от стыда, а от неистовой ярости.

Потому что стоило мне закрыть глаза, я снова видел Любу у окна, кровь на ее лице, видел Даню в коридоре, бледного, с этим взрослым испугом в глазах, и видел этого лысого урода, который еще имел наглость раскрывать рот.

Если бы не форма вокруг, если бы не сын рядом, если бы не Любин голос за спиной, я бы там закончил все иначе. И Виктор Петрович это понимал.

Држал меня возле себя, шипел что-то про службу, репутацию, рапорт, про то, что я совсем башку потерял, а я слышал через раз. Мне было плевать.

На рапорт, на корабль, на его звезды, на все их бумажки. В голове стояла только одна мысль: я приехал вовремя. В этот раз приехал вовремя.

И если за это теперь придется выслушивать начальника, пусть хоть охрипнет.

Я бы снова сделал то же самое.

Мы уже почти дошли до конца коридора, когда я обернулся. Просто дернуло. Я искал глазами Любу. Она стояла чуть дальше, напротив моей матери.

Мать в своем пальто, с этим лицом страдающей святой, рядом с ней какой-то сотрудник, еще женщина за стойкой смотрит, Даня сидит на лавке у двери, ссутулившись, и держит рюкзак на коленях. Я даже не сразу понял, что происходит.

Мать что-то сказала Любе. Я не расслышал слов, но увидел Любину спину, ее плечи, то, как она замерла на секунду.

А потом она развернулась и дала моей матери пощечину.

Звонко. На весь коридор.

Так, что даже Виктор Петрович осекся на полуслове.

Я остановился.

Просто встал, как вкопанный, и пару секунд смотрел, не веря глазам.

Люба… моя Любаня, с разбитой губой, с лицом после удара этого урода, стояла перед женщиной, которая украла у нас одиннадцать лет, и дала ей пощечину. Один удар ладонью.

И в этом ударе было все, что она, видимо, держала в себе с того самого дня, когда мать сказала ей про мою “другую” и похоронила нас обоих живыми.

Мать схватилась за щеку, раскрыла рот, будто хотела что-то сказать, но Люба уже не слушала. Она развернулась и пошла по коридору к выходу. Не побежала, не стала объясняться, не начала оправдываться перед полицейскими. Просто пошла.