Книга Арсен Люпен против Херлока Шолмса, страница 64 – Морис Леблан

Англичанин заговорил, теперь настал его черед иронизировать и вести себя с той надменной вежливостью, с какой так часто противник оскорблял его:

— Господин Люпен, заявляю вам, что с этой самой минуты я никогда больше не вспомню о той ночи, которую вы заставили меня провести в особняке барона д’Отрека, никогда не буду вспоминать о несчастьях моего друга Вильсона, не буду помнить о том, как вы похитили меня на автомобиле, ни о путешествии, которое я только что совершил, привязанный по вашему распоряжению к неудобной кушетке. Эта минута затмевает все. Я больше не помню ничего. Все оплачено. Все оплачено по-королевски.

Люпен молчал. Англичанин заговорил снова:

— Вы ведь того же мнения?

Ему так не терпелось услышать утвердительный ответ, как будто он затребовал что-то вроде расписки или квитанции за возвращенное прошлое.

Люпен на минуту задумался, причем у англичанина было ощущение, что его словно прощупывают, проникая в самые тайники души, и заявил:

— Я полагаю, господин Шолмс, что для настоящего вашего поведения есть основания и они весьма серьезны?

— В высшей степени серьезны.

— То, что вы улизнули от моего капитана и моих матросов, всего лишь незначительный инцидент в нашей борьбе. Но то, что вы здесь, один передо мной, понимаете, один на один с Арсеном Люпеном, этот факт убеждает меня в том, что ваша победа настолько полна, насколько это возможно.

— Да, насколько это возможно.

— Этот дом?..

— Окружен.

— Оба соседних?

— Тоже.

— Квартира, расположенная над этой?

— Три квартиры на шестом этаже, которые занимал господин Дюбрей, тоже окружены.

— Таким образом?

— Таким образом, вы попались, господин Люпен, и положение ваше совершенно безнадежно.

Люпен испытал те же чувства, что и Шолмс во время прогулки в автомобиле, ту же дикую ярость, тот же бунт в душе и то же смирение, в конце концов, перед силой обстоятельств. Оба в равной мере могущественные, они, должно быть, одинаково воспринимали поражения – как временные неприятности, перед которыми необходимо отступить.

— Мы квиты, господин Шолмс, – отчетливо проговорил он.

Англичанин, казалось, был в восторге от этого признания. Оба замолкли. Потом Люпен заговорил снова, улыбнувшись и уже полностью овладев собой:

— И знаете, я не огорчен! Это уже стало скучным – выигрывать любой ценой. Мне оставалось только протянуть руку и поразить вас прямо в грудь. И вот теперь мне это удалось. Туше^[13], мэтр!

Он от души смеялся.

— Наконец-то развлечемся! Люпен в ловушке. Как он из нее выберется? В ловушке!.. Ну и приключение!.. О, мэтр, я вам обязан сильными впечатлениями. Вот она, жизнь!

Сжав кулаки, он сдавил виски, словно хотел подавить в себе какую-то безумную, бушевавшую в нем радость, вел себя как ребенок, развеселившийся сверх всякой меры.

Наконец он подошел к англичанину:

— А чего вы сейчас ждете?

— Чего я жду?

— Ну да, Ганимар там, со своими людьми. Почему же он не войдет?

— Я просил его не входить.

— И он согласился?

— Я согласился принять его помощь только на тех условиях, что командовать буду я. К тому же он думает, что Феликс Давей – всего лишь сообщник Арсена Люпена!

— Тогда я задам свой вопрос иначе. Почему вы вошли ОДИН?

— Я хотел сначала поговорить с вами.

— А, вам есть о чем поговорить со мной!

Эта идея, похоже, пришлась очень по душе Люпену. Бывают обстоятельства, когда слова куда предпочтительнее действий.