Книга Два дня до солнца, страница 67 – Марина Комарова

Дама смотрит то на Чеха, то на Заграева.

Она легонько сбивает пепел вниз, и блик света падает на кроваво-красный ноготь, чуть загнутый, скорее короткий, чем длинный.

— Мужчины, ― произносит она низким голосом. ― Изверги рода человеческого. Стоит только старой больной женщине немного задремать, как вы норовите разнести в пух и прах всё на своём пути.

От её голоса, кажется, вибрирует воздух, будто от звучания огромного колокола. Я украдкой смотрю на Чеха и Заграева, жду, что они засмеются, но… оба молчат. При этом ощущение, что не просто молчат, а очень напряженно молчат.

— Эммик, отойдите от театра, он видел столько, что больше не хочет, ― тем временем продолжает она.

— Сара Абрамовна, вы как всегда знаете, что сказать, ― ухмыляется Заграев, медленно принимая вертикальное положение.

— Ша, Артур, ― ни капли не смущается она. ― С тобой та же история. Если ты мне сделаешь нервы, я тебе сделаю скандал, и всем будет хорошо.

Заграев чуть прищуривается, но не спорит. И мне это тоже не понятно.

Сара. Сара Абрамовна.

Сомнений в национальности женщины нет. Но кто она? И почему такая реакция?

Она медленно, но уверенно приближается ко мне. От папироски вверх тянется тонкий дымок, и в какой-то момент я понимаю, что она не уменьшается.

Сара Абрамовна останавливается возле меня. Делает легкое движение рукой, и триги отлетают в сторону. Оу. Они точно не хотят с ней связываться.

Она тоже склоняется ко мне. Касается пальцами щеки, медленно проводит по скуле. От прикосновения вспыхивает жар, едва сдерживаюсь, чтобы не охнуть. Не вижу отсюда светлых-светлых глаз, но чувствую, как они изучают меня. Очень внимательно, каждую черточку.

Потом она легонько щелкает меня по носу.

От неожиданности я ойкаю и распахиваю глаза. Ощущаю холод брусчатки, запах металла и бензина. Вижу Сару Абрамовну, которая уже поднялась.

Она задумчиво затягивается, потом поворачивается к Чеху и бросает одно-единственное слово:

— Якорь.

О чем она? Какой ещё якорь?

— Варианты? ― холодно интересуется Чех.

Я хмурюсь. Так, что-то я вообще запутался. Мысли прыгают одна на одну, ведут себя настолько проказливо и бессовестно, что хочется материться.

Сара Абрамовна изучающе смотрит на меня, потом на Заграева. После чего переводит взгляд на Чеха.

— Разделим, ― произносит она с какой-то странной интонацией.

Что ещё значит «разделим»?

— Годится, ― отвечает Чех.

В одно мгновение я глохну, перед глазами все затягивается непроницаемой тьмой, и сознание отступает туда, где слышны шелест морских волн и шипение крохотных змей…

* * *

Я открываю глаза оттого, что меня кто-то толкает в бок.

Голова гудит, за окном серое небо, мерзкий накрапывающий дождик, блекло-желтые поля. Стоп. Поля. Дорога. А я на это все смотрю вообще в окно.

Кое-как принимаю сидячее положение ― и осознаю, что нахожусь на заднем сидении машины Чеха. Самого Чеха нет, зато Ябо расположился на пассажирском месте рядом с водительским.

Он поворачивается ко мне.

— Ну как? Голова болит?

Как ни странно, не могу расслышать в его словах попытки подколоть и поиздеваться.

— Так себе, ― признаюсь я. ― Где мы? Как я тут оказался?

— Телом, ― охотно отвечает Ябо. ― Вчера тебя Чех доставил именно бессознательным телом, сказал руками не трогать, уложил на диван и велел быть готовым на утро отчаливать.