Книга Два дня до солнца, страница 54 – Марина Комарова

Железный невинно разводит руками:

— И не думал. Антон Шуткач до марта этого года вообще не проявлял никаких способностей. А потом раз! ― заходит ко мне Городовой, Данила Александрович, значит, и говорит: «Чувствую. Надо принимать меры».

Концу Света нечего ответить. Если почувствовал сам Городовой, то дело гиблое. Он не ошибается. Никогда. Даже, когда, казалось бы, ситуация вовсе невероятная.

— Что мне надо делать? ― вздыхает он.

Железный только про себя усмехается. Так и знал, что стоит упомянуть Городового, все вопросы сразу отпадут.

— Проводить мальчика во Львов. Посмотреть, на всякий случай подстраховать, мало ли что. Вдруг чудовища, живущие в его сознании, решат выскочить наружу прямо в купе. Да, кстати, вы в одном купе поедете.

Конец света закатывает глаза, ветер треплет черные волосы. Ему приходится убирать их за ухо. О, кажется, у него какая-то новая серьга. Нет, даже две. Каков стиляга. Клиентки, наверное, в восторге. Скорее всего, только и делают, что строят глазки.

— Я не визуализатор. Что делать, если всё пойдет через ж… Как обычно?

Железный хмыкает:

— Не переживай. Пусть у нас в Херсоне нет визуализатора с лицензией, но тебя подстрахуют.

Конец Света прищуривается:

— Кто?

— Твой шедевр, Володенька, твой шедевр.

Тот, о ком не знает Дмитрий Мороз

Наше время

Несколько секунд я просто стою, глядя в кромешную тьму, и не могу понять, что произошло.

Кругом ничего не разобрать, всё исчезло. Поначалу даже показалось, что я ослеп, но потом понял, что это не так. Просто везде…

Тьма-тьма-тьма.

Больше ничего.

— Игорь! ― кричу я, но голос только предательски хрипит, бессовестно срывается, выдавая какие-то мерзкие сиплые звуки.

Откуда-то доносится шипение. По спине проносятся мурашки. В первый раз за всё время становится настолько страшно, что я не в силах шевельнуться.

— Приш-ш-шёл… Услыш-ш-шал…

Голос настолько мерзкий и прекрасный одновременно, что с одной стороны хочется вслушиваться в него вечно, а с другой ― залить раскалённый воск в уши, лишь бы не слышать больше никогда.

Внезапно под подошвами кроссовок я чувствую что-то ребристое. Кажется, это неровности брусчатки, которой выложены львовские улицы. Сквозь вечную непонятную ночь проступают очертания домов и улиц. Тускло светят фонари, но они практически не помогают что-то разглядеть. В воздухе пахнет дождем, кажется, под ногами даже хлюпают лужи.

«Во Львове дождь идет и не прекращается с 1256 года», ― вспоминаются слова кого-то из местных. Только мне по странной случайности почти каждый раз везет на солнечную погоду.

Тут же хочется нервно засмеяться: мне совершенно не до мыслей про дожди!

Слева вдруг доносится звук флейты ― мягкий, зачаровывающий, зовущий. Я поворачиваю голову и вижу уличного музыканта, у ног которого лежит футляр. Раскрытый. В нём поблескивают монеты.

С другой стороны стоит, сжимает перчатки длинными пальцами бронзовый Захер-Мазох. Статуя то ли возле кафе, то ли возле отеля. Неоднократно проходил мимо, но как-то не заострял внимания.

Так… это недалеко от Площади Рынок.

В следующий момент я ужасаюсь. Это такие сильные галлюцинации, что, находясь в ратуше, я вижу не то, что перед глазами, а ночную улицу на таком расстоянии?