Книга Бизнес, любовь и много чего ещё, страница 65 – Одри Роуз

В коридоре еще темно, утро ведь совсем раннее, но то, как вдребезги разбито сердце Кларка, мне видно отчетливо. Его душа потяжелела, сделалась мертвой и, удушая, повисла на шее. Случилось что-то ужасное. Кларк мрачен и уничтожен, он даже не может ничего произнести. Плечи его сгорблены, а взгляд недвижим.

— Кларк, что стряслось?

— На вот, возьми. – Он протягивает мне банковскую карточку.

— Зачем это?

— Купи что-нибудь черное из одежды.

— Я ничего не понимаю, прости.

— Мой дядя, мистер Брукхилл, мертв.

Струны оборвались. Шатнулась, упала и разбилась ваза. Со стола потоком ветра унесло в окно драгоценнейшие письма. Кожа от неосторожного касания лезвия рассеклась на руках. Случилось то, что заставило обмереть от ужаса.

Имею ли я право расспрашивать, что произошло? Или это непозволительно? Я не знаю. Я боюсь сделать Кларку хуже. Слава небесам, он сам решается рассказать.

— Ночью у него случился сердечный приступ, и вот мой дядя уже три часа как мертв. – Кларк произносит все это вообще без каких-либо эмоций. Он еще не в полной мере осознает, что случилось, и, вероятно, еще до конца верит.

— О, Кларк.

Я иду к нему и тянусь к его руке обеими своими. Беру его большую и теплую ладонь с мягкими пальцами. Сжимаю ее и подношу к своей щеке. Мне хочется сделать для Кларка что-нибудь очень нежное, опекающее, хоть и я и знаю: сейчас ему ничего не поможет.

От сердца Кларка оторвали и навсегда выдернули кое-что бесконечно важное. И эта пустота меж ребер будет болеть еще очень долго и остро, пока он не научится с ней жить.

Кларк никак не меняется в лице и не реагирует на мои действия, но я знаю, что ему чудовищно плохо. Мужчинам тяжелее переживать горе – все вокруг до дьявола боятся их слез и крика, поэтому они их почти никогда не показывают. Но тот шторм, что разверзается у них груди в момент величайшего горя, – нечто немыслимо страшное, масштабы чего до дрожи боязно представить. Мужчины подавляют внешние проявления душевной боли, но ее концентрация внутри оттого множится и становится запредельной для одного человеческого тела. Мужчины знают, что, дай они волю собственной боли, могут ненароком разрушить все вокруг, потому они запечатывают горе в себе, даже если тогда оно уничтожает их самих изнутри.

Я затягиваю Кларка в номер и усаживаю на кровать. Он упирается локтями в колени, пальцы сплетает в замок и прикрывает ими рот. Я льну к нему, только бы он не переваривал все эти чувства лишь внутри себя. Лучше пусть Кларк раскричится на меня, разорется, разревется, только бы он не вредил всем этим ураганом боли себе, пытаясь справиться с ним в одиночку. Я боюсь, что пагуба этих чувств способна отравить его.

Одеяло мое сползло, я и забыла, что сижу под ним голая, но Кларку на это по-настоящему все равно. Я запахиваю края и кладу голову ему на плечо. Кларк так и сидит, не расцепив рук, сложенных в замок. Он не шевелится, совсем. Только иногда громко выдыхает.

— Конференция отменена. Новая дата ее проведения не назначена. Все, кто прибыл в Нью-Йорк специально для этой встречи, уже сегодня возвращаются домой. Я лечу в Филадельфию, в родной город дяди. Там его и похоронят. Если ты откажешься ехать со мной, я пойму. В конце концов, ты не обязана отдавать почести человеку, в компании которого проработала всего два месяца.