Книга Авалон, страница 90 – Александр Руж

Он вылил на темя всю воду, предназначенную для питья. Сделалось чуть легче, но изуродованное болью лицо железного человека застряло в воображении.

— Это штучки Тюкавина… Он хочет, чтобы я убил… Я!

Вадим понятия не имел, каким образом можно вложить человеку в мозг установку на убийство, но, черт возьми, Тюкавин близок к тому, чтобы достичь цели. Какой там гипноз! Детские игрушки… Барченко и его уникумы – сосунки в сравнении с тем, кто придумал такое. Еще два-три сеанса – и товарищ Арсеньев превратится в покорную чужой воле деревянную поделку, оживленную с помощью волшебного порошка, как в сказке Баума.

Надо что-то делать, бороться! Но как? У Тюкавина над пленником такая же безграничная власть, как у академика Павлова над его собачками. Из вольера не выбраться, электрических пут не сорвать…

Дышалось трудно, и Вадим расстегнул рубашку. Под палец подвернулся твердый катышек. Что это? Вадим высвободил находку из складок ткани и покатил в ложбинку ладони, чтобы рассмотреть получше.

Это была закаменелая смола из Южной Америки. Он зашил ее в потайной кармашек, пристеганный с изнаночной стороны рубахи, да и позабыл. В ушах прозвучал голос бабушки Баррикады: «Индейцы используют ее для ясности ума. Действует очень сильно… Достаточно откусить кусочек…»

Возможно, все это плод старческой фантазии, но нынче такой момент, что хвататься надо за любую соломинку. Вадим поднес смолу ко рту, примерился, с какой стороны куснуть, но раздумал. Правильнее будет использовать иноземное средство не сейчас, когда затуманившие мозг чары уже мало-помалу рассеиваются, а завтра, после очередного киносеанса с динозаврами и птеродактилями.

В навечерие явился Тюкавин и повлек своего лабораторного кролика в просмотровый зал. Все повторилось точь-в-точь: тряпка с расслабляющим химикатом, холодные, как пиявки, провода, присосавшиеся к рукам, «Затерянный мир» на экране и «Авалон», исторгаемый граммофонной трубой.

Сюжет фильма, просмотренного дважды, потерял для Вадима интерес, и, чтобы ненароком не уснуть и не получить в наказание электрический разряд, он сосредоточил внимание на мелочах: дефектах пленки, проколах декораторов, ошибках в актерской игре. К концу привычно поташнивало, а в висках ощущалось неприятное биение крови.

Водворившись у себя в загоне, он вытащил из тайничка смолу и вгрызся в нее с жадностью оголодавшего зверя. Откусить кусочек оказалось делом мудреным – смола задубела настолько, что зубы, стиснутые с неимоверной силой, едва не вдавились в десны. Обождал, повозил по горчившей, как перец, поверхности языком, размочил смолу слюной и отхватил-таки осколочек-фасолину. Она провалилась в пищевод, слизистую зажгло, и Вадим поскорее глотнул воды.

Первое время казалось, что ничего не происходит. Начал уже разочаровываться, полагая, что либо бабуля что-то напридумывала, либо смола за давностью лет утратила свои целебные свойства. Но вдруг поймал себя на том, что в сон, как случалось вчера и позавчера, не клонит. Накатил прилив бодрости, в голове прояснилось, она работала, как отлаженный прибор.

Вадим просидел до утра, не чувствуя мало-мальской усталости, и заставил себя заснуть лишь на заре, использовав систему самовнушения, которую Барченко называл нерусским словом «аутотренинг». И вот же притча! – сонные видения были легкими, как крылышки тропических бабочек, и светлыми, как ледяные береты на маковках чилийских горных пиков. Ни кабинета на Лубянке, ни человека с бородкой, ничего пугающего.