Книга Авалон, страница 86 – Александр Руж

«Да, да, я ему зачем-то нужен», – думал Вадим. От этого «зачем» зависело многое. В конечном счете все.

— Терпение, мой друг, терпение! – увещевал философствующий анестезиолог. – Ожидание – своего рода епитимья. Укрепление духа, достижение внутренней гармонии…

«Пуд тротила тебе в борщ! Чтоб у тебя аппендикс в косичку заплелся и мыло вечно из рук выскальзывало! – цитировал Вадим и вслух, и про себя экспрессивное наследие Макара Чубатюка. – Чтоб тебе лекпом в вену с двадцатого раза попадал! Сто комаров под ухо!»

Тюкавина это не трогало. Он систематично исполнял каждодневный ритуал и на оскорбления не реагировал.

Так тянулось около месяца. Вадим вконец измаялся, подумывая, не удавиться ли собственной привязью. Но однажды вечером Тюкавин вошел в сарай раньше обычного, вместо кошелки с ужином держа пистолет. Протолкнул под сеткой кривую железку, распорядился деловито:

— Вот ключ. Два оборота – и вы свободны. Живее!

Свободен? Вадим с недоверием отсоединил от стены цепь. Тюкавин катнул ему гирю, весившую на вид не меньше полусотни фунтов.

— Свободны, но не совсем. Теперь вы каторжник с правом на прогулку. Это вам вместо ядра.

Вадиму не терпелось выйти наружу, поэтому он не стал митинговать, – пристегнул гирю к цепи и бросил ключ Тюкавину.

— Похвально! Теперь на выход.

Грох! Грох! – это отмыкались запоры. Шаг за порог – и опротивевшая клеть осталась позади.

Во дворе по-деревенски приванивало навозцем, но этот дух показался Вадиму слаще медвяных зефиров. В голову ударил хмель, зашатало. Он выронил гирю, схватился за притолоку.

— Минуту… Не упасть бы с отвычки…

Тюкавин проявил такт, не гнал. Стоял себе сзади, на почтительном расстоянии, близко не подходил. Остерегаться ему было нечего – отучившийся от ходьбы узник, да еще с гирей на цепи, еле шкандыбал, куда уж тут бежать…

— Легче? Тогда в дом.

Вадим не ошибался – это была сельская местность. Двор, огороженный высоким забором, зарос одуванчиками. Из мелких построек, помимо сарая-вольера, наличествовали летняя кухонька с дымоходом, загнутым буквой «Г», дровяник и сколоченный из горбылей люфт-клозет. Из-за изгороди доносилось коровье мычание вперемежку с кудахтаньем кур. Вадим определил, что соседские усадьбы находятся не вплотную, а поодаль. Крикнуть? Может, кто и услышит, однако Тюкавину не составит труда отбрехаться – соврет, что угодил себе молотком по пальцу.

Травневая дорожка вела к двухэтажному особнячку, построенному без декларативного шика, но со вкусом. В таких жили чеховские герои. Как там говаривал Лопахин: «До сих пор в деревне были только господа и мужики, а теперь появились еще дачники».

Крыльцо, ведущее на террасу. На ней никаких финтифлюшек, аскетично, голо.

Ах, постоять бы под живительным ветерком, продышаться… Но Тюкавин зашел вперед, оттянул на себя дверь на тугой пружине, гостеприимно пригласил войти.

— Пожалуйста. Мой дом – ваш дом.

Изгаляется, выродок. Может себе позволить.

Вадим с гирей в руке и волочащейся цепью вошел в переднюю. Дача содержалась не в идеальном порядке, не чувствовалось женского призора. Натоптано, сор по углам, пыль на трюмо.

— Издержки холостяцкой жизни, – прояснил ситуацию Тюкавин и указал стволом пистолета прямо. – Нам в гостиную.

Они прошли в залу размерами приблизительно двадцать на двадцать аршин. В былые дни здесь, по-видимому, собирались гости, кто-нибудь музицировал, а другие танцевали при свете люстр. Такой вывод можно было сделать, исходя из того, что середина зала пустовала, поблескивая вытертым паркетом, над ним свисали охвостья электрических проводов, а меж высоких окон стояло пианино. Но времена увеселений прошли, пианино обтягивал загаженный мышами чехол, а все освещение обеспечивала газоразрядная лампа, прикрепленная к стене. Стояли еще пять или шесть диковинных свечей в подсвечниках.