Книга Авалон, страница 44 – Александр Руж

— А где?..

Привидение исчезло. За окном все так же пуржило, портьера еле заметно раскачивалась, но продолговатое световое пятно за ней уже не напоминало контурами фигуру человека. Вадим промокнул рукавом лицо.

— Вы нездоровы, – определил Фурманов. – Ложитесь. Раскладушку для меня сейчас принесут.

— И что дальше? Буду жить у вас на иждивении?

— Там решим. «Англетер» рядом. Надоест – вернетесь к своим.

Фурманов втиснул меж зубов неизменный «Осман» и подошел к свече, горевшей в витом шандале. Огонь на обугленной верхушке фитиля дрогнул. Дрогнул и Вадим, увидев, как из-под верхней губы литературного мэтра выглянули волчьи клыки.

— Упырь… – само собой соскочило с шершавого, как рашпиль, языка.

Фурманов выпустил из руки так и не раскуренную папиросу, уже без утайки ощерился.

— В наблюдательности вам не откажешь… Но поздно, Вадим Сергеич, поздно. Я вас отсюда не выпущу. – Он плотоядно облизнулся. – Соскучился я по свежатинке…

Вадим сверхусилием выдернулся из кресла, но завалился ничком, не сделав и шага. Покатился по ковру, возле окна ухватил руками портьеру, попытался вновь утвердиться на ногах. Портьера сорвалась с крючьев, упала на него, парашютный купол упал на приземлившегося сбитого летчика, только в разы тяжелее, поскольку пошита она была не из шелка, а из бархата. Тучей взметнулась таившаяся в ворсистой ткани пыль. Вадим чихнул, протер глаза. На него пала тень приближавшегося вурдалака. Она космато дыбилась, моталась, как дерево под натиском урагана.

Вадим, держась за подоконник, подтянулся, на что ушел остаток и без того мизерных сил. О том, чтобы раскрыть раму и вывалиться наружу, можно было и не мечтать. Тем более что оттуда, из заоконья, смотрело в упор меловое лицо желтоволосого, безотрадно и соболезнующе, как на приговоренного к казни.

Крик застрял у Вадима в горле. Но самое страшное только начиналось. Из-под рамы поползли червеобразные существа, они разбухали и претворялись в исполинских пресмыкающихся с осклизлой чешуей и разинутыми пастями. С потолка закапало, по номеру распространился запах гноя. Кто-то тошнотворно захихикал, Вадим угасающим зрением уловил движение внизу. На плинтусе рядком сидели богомерзкого вида карлики – ушастые, трехглазые, – тянули ручонки-щупальца и переговаривались на тарабарском наречии.

Вадима повело, он опустился на что-то студенистое, преобразившееся в топь, которая втянула его в себя с той же легкостью, с какой патентованный вакуумный пылесос Хувера из рекламной кинохроники комнатный сор.

Лучисто горели лампы, что-то плюхало и позвякивало. Вадим лежал на прозекторском столе – нагишом, как и положено умершему. Было чертовски зябко, он весь покрылся пупырышками. Это не вполне согласовывалось с физиологическими законами – разве мертвые способны реагировать на перепады температур? Но Вадим никогда не был докой по части всяких там биологий и анатомий. И кто скажет с точностью, что ощущает тот, чье земное поприще навеки кануло в прошлое?

Он приоткрыл глаза – перед ними амебами плавали цветастые кляксы. Так и есть: у изножья топчется в белом халате доктор Гловский, у него что-то в руках. Наверное, орудие для вскрытия. Сейчас начнет полосовать вдоль и поперек, шинковать требуху и определять, отчего загнул копыта гражданин Арсеньев Вадим Сергеевич, 1896 года рождения, русский, беспартийный, неверующий и тому подобное.