Книга Авалон, страница 34 – Александр Руж

— Не в моей компетенции, – отвечал анатом Гловский, распатронивая на прозекторском столе мосластого старика, найденного замерзшим близ Казанского собора. – Мозги для меня – это слизь. Относительно всех этих… м-м-м… нейронных реакций – это вам к Бехтереву.

Академика Владимира Михайловича Бехтерева Вадим знал не понаслышке – лежал у него когда-то в институте в качестве исследуемого феномена. И хотел бы встретиться, передать привет от Барченко, с которым тот дружил с незапамятных времен, но не выпускают! А звонить… нет, такие вещи по телефону не обсуждаются.

Отправил в институт Эмили. Она доложила:

— Академик на симпозиуме в Карлсбаде, будет только в начале февраля. Обратилась к его заму, но там какой-то недотыкомка, начал мне арапа заправлять… В общем, ноу комент.

После двух недель затворничества Вадим совсем извелся. Ради того, что ли, изнывал под арестом в Москве, чтобы, едва вырвавшись, попасть в острог в Ленинграде?

Кости подживали, дыхание уже ничем не затруднялось. После снятия ненавистного корсета он заговорил о выписке, но ему отказали, пугая подозрением на какой-то там плеврит. Все это выглядело полной туфтой. Горбоклюв все еще сидел в харьковском ДОПРе, телеграфировал оттуда, что контакт с Зайдером налаживается трудно и новостей нет. Немудрено, что Эмили подговаривала врачей подольше подержать Вадима в больнице. Об этом его по секрету проинформировал Гловский, с которым у него завязалось что-то вроде дружбы.

— Вы с этой мисс поаккуратнее, – доверительно посоветовал анатом, препарируя найденного на трамвайных путях подростка с отрезанной головой. – Знавал я… м-м-м… суфражисточек. Адская помесь! Она перед вами независимую натуру строит, но ежели вы ей в душу западете, то берегитесь! В колодки закует, цепью к себе привяжет… м-м-м… и станете вы ее принадлежностью на веки вечные.

Вадим краснел, и в сердце, за срастающимися полукружиями ребер, вздымался вал ожесточения. Чертова англофилка! Плясать под ее дудку, быть при ней дрессированным домашним пудельком… Да ни за что на свете!

И он задумал бежать. Смелый замысел был сопряжен с многочисленными трудностями. Больница представляла собой режимный объект: внизу круглосуточно сидел вооруженный вахтер, отставной буденновец, мимо которого и малая козявка не прорыскивала. Вдобавок к середине января ударили морозы, а у Вадима отсутствовала верхняя одежда – ее отобрали в приемном покое и передали Эмили.

Однако он решил не отступать. Манатками разжился в морге. Думал посвятить в свой проект Гловского, да поостерегся: хоть и душа-человек, но знакомы без году неделя – а ну как сдаст?

Поэтому в один из своих визитов в покойницкую, когда патологоанатом вдохновенно выкорчевывал из чрева убитой проститутки желчный пузырь, Вадим прокрался к куче сваленного в углу шмотья и выбрал то, что показалось наиболее приличным. Это было облачение, снятое санитарами со спекулянта, заколотого утром на Покровском базаре: костюм-визитка с конусообразным пиджаком об одной пуговице, расклешенные брюки, ботинки-бульдоги с тупыми носами, пальто из бобрика и шляпа фасона «борсалино». Вадим поскорее сгреб все это добро в охапку и незаметно унес к себе в палату. Исподнее не взял – побрезговал, к тому ж свое имелось.

Дождался ночи, переоделся, глянул на себя критически в карманное зеркальце, найденное в пиджаке. Н-да… Смотрелся, прямо скажем, как гротескный нэпман с газетных карикатур. И пиджачишко попался с изъяном – под левым плечом виднелся порез, окруженный запекшимися рыжими крапинами. Это от финки, которой хлыща прирезали. Подкладка вся кровью высохшей прохвачена. Но подкладку не видно, а порез платочком прикроем, который из нагрудного кармашка торчать будет. Что поделаешь, другого наряда нет.