Книга За седьмой печатью, страница 8 – Евгения Якушина

Крошка Софи действительно выросла в очаровательную барышню. Она унаследовала от матери стройность фигуры и легкость движений, а от отца – черные как смоль волосы и чуть раскосые темно-карие глаза, в которых плясали озорные золотистые искорки, а иной раз вспыхивало упрямое яростное пламя.

Опасения Белецкого о возможных романтических чувствах к Софье Николаевне, к счастью для него, не оправдались. Как-то само собой между ними выстроились очень доверительные, но абсолютно платонические отношения, схожие более всего с соратничеством. Молодые люди поверяли друг другу сокровенные мысли, делили заботу и тревоги за Александру Михайловну и Митеньку, вели философские споры. Они очень уважали друг друга и ценили свою дружбу.

— О ком сплетничаете? – весело спросила Софи, подсаживаясь к столу, и, как в детстве, стянула из сахарницы кусок колотого рафинада.

— Помилуйте, Софья Николаевна, да когда же это мы сплетничали? – с улыбкой возразил Белецкий. Он всегда начинал улыбаться при ее появлении, хотя в обычное время улыбчивость была для него несвойственна.

— Ой, Белецкий! Да вы с матушкой как две старые кумушки, вечно ведете свои скучные разговоры то о соседях, то о ценах, то о газетах. Ну вот чего вы, скажите мне, сидите тут в такое замечательное утро? Шли бы прогулялись!

— Я жду, когда Дмитрий Николаевич проснется. С ним и пойду, – ответил Белецкий, отодвигая сахарницу из-под протянутой руки Софи. – А вам, Софья Николаевна, как прогрессивной и сосватанной девице, не пристало рафинад пальцами из сахарницы таскать.

Софи и Александра Михайловна рассмеялись.

— И то правда, Фридрих Карлович, ну что вы тут со мной время теряете! Пойдите погуляйте с Софи. Митенька вчера читал до поздней ночи, так что, верно, еще часа два спать будет. К тому времени вы уж воротитесь.

Надо сказать, что Александра Михайловна была единственной, кто называла Белецкого по имени и отчеству. Обычно он всем представлялся лишь по фамилии, предпочитая, чтобы его так и называли. Не то чтобы ему не нравилось его немецкое имя. Он как-то даже и не задумывался о странности его сочетания с русской фамилией и вообще не видел ничего особенного в своих немецких корнях. Воспитанный отцом в строгих немецких традициях, он рос на руках русской няньки, учился в русской гимназии и даже крещен был в православной церкви. Так что, говоря по чести, во Фридрихе Карловиче Белецком почти совсем ничего немецкого и не осталось. Разве что безукоризненное немецкое произношение да пресловутые немецкие аккуратность и пунктуальность.

Внешность у молодого человека тоже ничем не выдавала этнических корней: ни светлых волос, ни голубых глаз, ни бюргерской полноты. Он был высок ростом, узок в кости, жилист и, при всей своей вечной худобе, отличался недюжинной силой в сочетании с изрядной ловкостью движений. Лицо его вряд ли можно было назвать красивым, было оно худым и даже каким-то аскетичным, но привлекало четкостью и правильностью черт: острые скулы, тонкий нос, резко очерченный подбородок, тонкогубый рот, будто прорезанный лезвием, глубоко посаженные зеленоватые глаза, смотрящие на мир цепко и внимательно. Он чисто брился, не нося ни усов, ни бороды, оставляя лишь небольшие, гладкие, идеальной формы бакенбарды. Волосы темно-русого цвета он коротко стриг и гладко зачесывал назад. Это расходилось с модными веяниями, но выгодно подчеркивало его высокий чистый лоб. Красавцем себя Белецкий не считал, но в целом на внешность свою не жаловался, тем более что ее незаурядность подтверждал неизменный интерес к его персоне со стороны слабого пола.