Книга За седьмой печатью, страница 109 – Евгения Якушина

В госпитале Руднева встретил потрясенный Кормушин. Петра Семеновича била дрожь, губы у него дрожали, руки тряслись. Студенческая шинель его была вся в бурых пятнах.

— Как он? – задыхаясь от волнения, спросил Руднев.

— Плохо, – едва не плача, ответил Кормушин. – Чуть кровью не истек. Доктор сказал, легкое пробито. Его сейчас оперируют.

— Ты сам-то почему весь в крови?

— Это не моя, Арсения.

— Как все произошло? Кто стрелял?

— Я толком ничего не понял. – Петр Семенович сделал над собой невероятное усилие, чтобы голос его перестал дрожать. – Мы как на бульвар вышли, решили на всякий случай разойтись. Я пошел к набережной, а Арсений – по Пречистенскому. Тут слышу выстрел, а затем крики. У меня аж сердце захолонуло, как почувствовал! Я – на бульвар, а там Арсений, – голос у Кормушина снова сорвался.

— То есть ты не видел, кто стрелял?

— Да говорю же, нет! Прохожие сказали, выстрелили из экипажа, но кто именно, никто толком увидеть не смог. Со мной-то вообще из-за формы говорить боялись… Что же это происходит, Дмитрий?!

В приемную стремительно вошел Белецкий.

— Мне слуги сообщили, – лаконично объяснил он свое появление. – Как Арсений Акимович?

— Плохо, – покачал головой Руднев. – Нужно Екатерину Афанасьевну предупредить… Съезди за ней, Белецкий, привези. Ей следует быть здесь, если… – закончить он не решился.

Катерина сидела перед зеркалом, возле которого красовалась ваза с охапкой присланных Арсением Акимовичем роз, и рассуждала о том, что за последние несколько дней жизнь ее стала похожа на роман, правда какой-то уж слишком страшный и печальный. Аресты, демонстрация, гибель подруги – все это в одночасье жуткой чередой прошло через в общем-то вполне себе мирную и прозаическую жизнь прогрессивной девицы Лисицыной.

То, что роман оказался таким трагическим, Катерину, конечно, расстраивало – особенно нестерпимо было жалко Зиночку, – но, отлично зная жизнь по книгам, Катерина понимала, чем страшнее начало, тем счастливее будет финал. И, в принципе, она уже даже представляла себе, каким он будет. Жуть какой красивый и очень даже смелый: она в объятиях – вот только она пока еще не решила кого, Арсения Акимовича или Дмитрия Николаевича, – и он жарко шепчет ей: «Вы – моя судьба!» и целует в губы, а может даже в шею.

Катерина так увлеклась своими фантазиями, что не заметила, как в горницу к ней вошла встревоженная маменька.

— Катенька, тебя там какой-то важный господин спрашивает. Говорит, это касается Арсения Акимовича.

Важным господином оказался рудневский Дракула, имени которого Катерина не запомнила.

Дракула сухо и коротко поведал страшную новость про Никитина, даже не попытавшись смягчить удар, и вызвался отвезти Катерину в госпиталь. Барышня было кинулась в слезы, но бездушный Дракула ее бесцеремонно одернул, заявив, что у нее будет предостаточно времени для рыданий по дороге, и велел поторапливаться.

В университетском госпитале ее встретили Кормушин и Руднев. Эти, в отличие от черствого Дракулы, лить слезы Катерине не мешали, а лишь неуклюже пытались утешать. В самый разгар утешений к друзьям вышел суровый и очень уставший доктор и объявил, что операция закончена, раненый жив, но крайне слаб, и что какие-либо прогнозы делать пока рано. Доктор наотрез отказал друзьям в просьбе увидеть Никитина, а Катерину спросил: