Книга Куколка, страница 77 – Ирина Воробей

— Таня, милочка, поздравляю тебя с окончанием, – старческим хриплым голосом, но мягким тоном начал Прохоров, улыбаясь желтыми неровными зубами. – Ты молодец! Сила воли твоя достойна похвалы. Я, честно признаюсь, до последнего сомневался, что ты дойдешь до конца.

Татьяну покоробило, но она застыла в немом и очень внимательном молчании. Глазами она искала отца в толпе, но его сиреневый костюм нигде не примелькался.

— Я хорошо знаю твоего отца и тебя тоже хорошо знаю. Знаю так же, как он сильно влияет на тебя.

Старик вдруг остановился, перебирая деревянные бусинки в браслете на запястье. Взгляд он направил на Татьяну. Этот взгляд испугал девушку еще больше. Она едва скрывала свою дрожь.

— Поверь, я желаю тебе только добра. И хочу сказать это тебе сейчас, пока не поздно.

Татьяна впилась ошеломленными глазами в это сморщенное временем лицо. Желтые глазницы, белесые зрачки, некогда бывшие насыщенно-голубыми, неровные глубокие складки в уголках глаз, на лбу, вокруг носа и над верхней губой, маленькая бородавка на подбородке – все это придавало авторитетности и одновременно слабости. Тонкие сморщенные губы, такие же белесые, как зрачки, продолжали говорить.

— Тебе не стоит тратить свою жизнь на балет. Это никогда не было твоей стихией. Я знал это с самого начала. И отец твой знал. Но он… – мужчина тяжело вздохнул, при этом грудь его, уже искривленная старостью, но хорошо развитая и еще мощная, расширилась и начала медленно сдуваться. – Твой отец на самом деле больше всего любит себя. И делает это тоже только ради себя. Это он уговорил меня дать тебе шанс, а потом умолял тянуть из года в год, хотя все преподаватели настаивали на твоем отчислении, а я каждый год шел всем наперекор ради…

Он посмотрел куда-то вдаль, как будто тоже ища в толпе ее отца, и, не найдя, вернул пустой взгляд Татьяне.

— Теперь я понимаю, что это было большой ошибкой. И раскаиваюсь в этом. Хочу, чтобы ты меня простила. И отца своего прости. Он все равно любит тебя и любит так, как считает нужным. Жаль, что его никто не научил, как надо на самом деле любить.

Он опять задумался на полминуты, уставившись в абстрактную картину на стене. Со стороны можно было подумать, что он ищет в этой картине смысл жизни или ответы на другие извечные вопросы, но он смотрел не туда, а сквозь. Сквозь многие годы жизни, сквозь многочисленные воспоминания, сквозь время, которое утекло безвозвратно.

У Татьяны на глаза навернулись слезы. Она до боли поджала губы, прикусив щеки изнутри, лишь бы не разрыдаться. В груди застрял крик отчаяния, невозможно было даже выдохнуть. Увидев это, Прохоров слабо улыбнулся и сказал:

— Ты способная девочка, вполне можешь попробовать себя в чем-то другом. Только прошу, уйди из балета, начни что-нибудь новое. Балетное искусство – это трясина. Пока не утопла по пояс, выкарабкивайся.

Татьяна онемела. Сдерживать слезы уже не было сил. Рыдания вырывались наружу. Прохоров аккуратно прижал девушку к себе и начал утешать молчаливым поглаживанием по голове. По телу Татьяны пошли легкие конвульсии, слезы вперемешку с косметикой образовали большое мокрое пятно на его белоснежной рубашке. Хотелось вырваться и убежать в темное заброшенное место, где никто бы не говорил ничего обидного и вообще ничего бы не говорил.