Книга Учительница строгого режима, страница 3 – Саша Черникова

— Пап, всё как всегда. В школе все тупые. Учителя – козлы! Одноклассники – дебилы!

Он кричал, и его голос срывался на визг, дрожал, выдавая ту боль, которую он так тщательно прятал под маской хулигана. Он не злился. Он был в отчаянии. И этот детский, ничем не прикрытый ужас перед миром, который его отвергает, ударил меня сильнее, чем любая его выходка.

Во мне что-то надломилось. Я подошёл и сел на край его кровати, матрас прогнулся под моим весом. Я осторожно, будто боясь обжечься, положил руку ему на плечо. Костлявое, напряжённое плечо маленького солдата, проигравшего войну, которую ему никто не объявлял.

— Малыш…

Слово сорвалось с губ само собой, старое, тёплое, забытое.

Он дёрнулся так, будто я ткнул его раскалённым железом. С силой, которой я от него не ожидал, он сбросил мою руку и отпрянул к стене, вжавшись в неё спиной.

— Не называй меня так! – он прошипел это, а не прокричал. И от этого стало ещё страшнее. Его глаза стали стеклянными. – Только мама так называла! Только она!

Каждое слово било точно в цель, кололо, как осколки льда. Я опустил глаза, не в силах выдержать этот взгляд, полный ненависти и тоски. Я увидел на тумбочке его старую, потрёпанную игрушку – медвежонка, которого ему купила Юля. Он всё ещё спал с ним, прижимая к себе, как единственный якорь в этом мире.

Между нами повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Она была физически ощутима. Широкая, глубокая пропасть, на дне которой остались обломки нашего старого счастья, смеха и доверия.

Я сидел на одном краю, он на другом. И я не знал, как перекинуть мост. Я, который умел договариваться о многомиллионных контрактах, не мог найти нужных слов для собственного сына.

Я чувствовал себя полным ничтожеством. Неудачником. Предателем. Он потерял мать, а я… я позволил ему потерять ещё и отца. Я закопался в работе, в своих страданиях, а он остался один на один с горем, с которым не мог справиться.

И его война со всем миром была всего лишь криком о помощи. Криком, который я годами отказывался слышать.

Я поднялся с кровати. Ноги были ватными.

— Спокойной ночи, сынок, – прошептал я, глядя куда-то в сторону книжной полки. – Я очень тебя люблю.

Он не ответил. Он просто сидел, обхватив колени руками, и уставился в стену. Маленький, несчастный, непобеждённый командир разбитой армии.

Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь. И прислонился затылком к прохладной древесине косяка. За спиной была тишина. А в груди рёв боли, стыда и осознания простой, ужасающей правды: чтобы его спасти, мне придётся сначала найти самого себя. Того, кто был до всего этого. А я уже и не помнил, как он выглядел.

Я видел. Видел, как мой сын, оставшийся без матери в четыре года, превращается в маленького монстра. Видел, как Жанна смотрит на него, как на ошибку, которую нужно исправить. Видел, что я полный ноль в роли отца.

И я понятия не имел, что с этим делать.

Я ушёл в гостиную. Тишина после взрывов в детской была мёртвой. Она звенела в ушах, давила на виски. Я потушил основной свет, осталась только лампа у дивана.

Когда-то здесь мы устраивали праздники с семьёй. Приглашали родственников, смеялись…

Как же было весело, господи! Как будто в другой жизни и не со мной.

Я потянулся к графину на столе, но рука дрогнула. Я взял в руки рамку с фотографией жены.