Онлайн книга «Школьный вальс»
|
Отвожу взгляд, чувствуя, как к щекам подкрадывается румянец. Глупая особенность! Стоит мне только смутиться, как мои щеки становятся красными, точно светофор. — Ничего я не любуюсь, — бессовестно вру. — Ага, конечно, — растягивает на губах самодовольную ухмылку и подмигивает. — Ты же не влюблена в меня, утёнок? Вот это я понимаю самомнение! Он серьезно думает, что в него все влюблены? — У тебя мания величия, — делаю вывод вслух. — Может быть, — пожимает он плечами, — но это не отменяет того факта, что ты на меня пялилась. — Ты тоже на меня пялишься! Вообще-то я не знаю наверняка, но нужно же мне хоть как-то себя оправдать! — Конечно, пялюсь, — ни на секунду не смутившись, парирует. — Ты же девчонка. И что теперь? — Хочешь сказать, ты на всех девчонок пялишься? — На большинство, — уклончиво отвечает. — Что ж, теперь когда мы выяснили, что для того, чтобы привлечь твоё внимание достаточно иметь пульс и быть женщиной, может, ты наконец расскажешь как собираешься вытащить нас отсюда? — Все элементарно просто, утёнок, — засранец ещё раз подмигивает, после чего подносит айфон к уху. Ждет несколько секунд и, когда трубку на том конце снимают, говорит:: — Дар, срочно тащи свою задницу в кабинет химии! И захвати ключ… Да, опять… Нет, не могу… Не будь таким козлом. Давай, я жду! — Ты позвонил Долматову? — я и не пытаюсь скрыть разочарование в голосе. — Не переживай, Уткина, твоя репутация не пострадает, — засунув телефон в задний карман, твёрдо изрекает. Ага, не сомневаюсь. Надеюсь, вы распознали сарказм? Не то чтобы у меня есть выбор… Герасимов подходит к столу, открывает журнал, берет ручку и спрашивает: — Так ты собираешься исправить свою оценку, двоечница? Он когда-нибудь угомонится со своими подколами? Клянусь, в этот счастливый день я запущу салют! — Нет, я же сказала. — Как хочешь. Арсен на некоторое время замолкает (Аллилуйя!) и сосредоточенно подделывает себе оценки. Подойдя, заглядываю в журнал. В точности как делал он, когда ворвался в кабинет. — Что ты делаешь? — нахмурившись спрашиваю, наблюдая за тем, как он рисует себе оценки в свободных полях. — Исправляю оценки, разве не видно? — Но почему так? Герасимов бросает на меня озадаченный взгляд, а потом его лицо озаряет понимание. — Только не говори, что ты просто собиралась исправить свою единицу. Блин, теперь мне точно не хочется в этом признаваться. Особенно, когда он смотрит на меня, как на неразумное дитя. — Н-нет… Ладно, да. Я хотела просто перерисовать, ясно? — Ясно, — кивает головой, насмешливо улыбаясь. — Только так никто не делает. — Но почему? Горгулья же ничего не замечает! — А ты не задавалась вопросом — почему? — Потому что она старая? — прикусив губу, робко предполагаю. — Горгулья, конечно, старая, но пока не выжила из ума, — ну, я бы с этим утверждением поспорила, знаете ли. — Легче подделать оценки, прибавив себе пару хороших. Понимаю, что Герасимов прав. Боже правый, какая же я тупица! Проверить не могу, что собиралась так подставиться! — Уткина, отомри. Это не конец света. Жизнь продолжается. — Ты не понимаешь… — Горгулья действительно могла не заметить, если бы ты исправила, — непривычно мягким голосом замечает. Он что, пытается меня успокоить? — А если бы заметила? — нервно восклицаю. — Это было бы… |