Книга Бывшая принцесса, страница 84 – Мария Киселева

— Боже мой, что он с тобой сделал? Кем ты стала?

Ричард подходит ближе, сжимает мое лицо в ладонях. Я удивлена его жесту.

— Я знаю, что ты бываешь другой.

Родной запах, голос, рост, мягкие руки.

— Если мы разойдемся, то точно останемся одни, несмотря на увеличения… обоих. — говорит он.

Ричард тоже мне изменял. Я догадывалась. Но это не имеет значения, пока мы действительно подходили друг другу.

По словам Диккенса я понимаю, к чему он клонит.

— Я оставлю своего ребенка.

Не нужно знать, что это двойняшки. На данный момент во всем мире только четыре человека знают о беременности: два врача, я и Ричард.

— Ты связалась с мафией, Квин… вошла в другую семью.

Он всегда говорил, что есть только мы, и это было так.

— У меня новая семья, но не они.

— Что ты задумала?

— Я не смогу остаться надолго. Сделай мне последнее одолжение.

— Твою мать, Квин. — он трет лицо руками.

— Что бы ни говорил мой дед или другие, не ищи меня.

— Это не то решение, которое приняла бы мояКвин.

— Я не твоя с момента, как назвалась миссис Громов.

* * *

КВИН

Когда приземляюсь в Ирландии, то снова засыпаю одна, обнимая подушку руками и ногами. Горло разрывает от рыданий, но я пообещала себе, что буду держаться. Они рассчитывают на меня.

Снова беру телефон, чтобы найти фотографию Николая или посмотреть статьи об Атлантик-Сити, но тут же отбрасываю на пол, где устройство тонет в мягком ковре.

Мне стоит начать вставать пораньше, но я слишком часто без сил, пусть и пытаюсь это не показывать. Так что только в одиннадцать, одевшись потеплее, выхожу на стрельбище. Оно выглядит жалким, любительским в сравнении с тренировочной конструкцией на Острове Грома.

Я не надеваю очки или наушники, крепко держу оружие. В голове два воспоминания: подстреленный итальянец, целящийся в Павла; уроки стрельбы от бывшего мужа. Он отличный учитель, поэтому мне остается только оттачивать навыки.

Я встаю напротив первой мишени в двадцати метрах или около того, представляя одного из плененных албанцев. Из-за них я неделю не могла нормально одеваться и принимать душ. К тому же… вспоминаю состояние Николая, его сухие губы, обожженное лицо. Делаю несколько выстрелов. Средне. В районе шести-пяти. Вторая мишень, руки уже чуть дрожат после первых оглушительных залпов. Я вижу не круг, а того, кто хочет навредить мне, а следовательно и моим детям, о существовании которых еще две недели назад я не подразумевала. Еще несколько хладнокровных выстрелов: семь. Терпимо. Следующую… я особо не прицеливаюсь, пусть и вспоминаю наставления:

— Планка — мушка — мишень. Последняя должна расплываться. — Николай подходит со спины, касается губами моего уха — Наверное, так проще стрелять в людей, когда горизонт затуманен.

— Ты последний человек, которому позволено предполагать гуманизм. — фыркаю, уверенная, что возьму в руки оружие только для защиты.

В принципе так и вышло. Я убила осознанно только пару дней назад и чувствую по этому поводу ровно ни-че-го. Это был албанец, посмевший начать говорить о пытках над Николаем. Долгую часть выполнил один из трех мясников, мой фаворит, а мой выстрел положил конец жизни и страданиям ублюдка.

И все же я напрягаю руку настолько, что рана пульсирует, спускаю курок. Единожды. Неровная десятка. Последняя мишень — я сама, пустившая сваю жизнь кувырском. Я бы феноменально попала сама себе между глаз, если бы у меня не было навязчивой мысли и цели.