Книга Ржавчина, страница 164 – Виктория Побединская

Я никогда не занимался музыкой. В нашей семье не было особых талантов, к тому же после того, как Джулс сошлась с Тобиасом и часами прослушивала записанные для нее диски, от одной только темы хотелось плеваться. Кто бы подумал, что когда-то я буду рисовать ноты сам.

— Август, – пихает меня пальцем в плечо Анна и я, смеясь, перехватываю ее руку, чтобы поднести к губам. – Так мы никогда не то, что не закончим, не начнем даже. А мне сложно долго разговаривать!

— Ладно, все, я успокоился. Продолжай.

Я стараюсь стереть глупую улыбку, нарисовав на лице серьезность. Будто решаю задачу повышенной сложности.

— Амслен похож на аккорд, – Анна рисует сразу четыре ноты соединенные сверху горизонтальной линией. – Здесь важна не только постановка рук – выражение лица, резкость движений, целостность. Стоит убрать что-то, смысл будет совершенно иным.

Показательно простонав, я опускаю голову ей на колени.

— Кажется, проще выучить китайский.

— Нет, – отвечает она, поднимая меня. – На самом деле все не так сложно, вот смотри.

— Смотрю, – нахально пялюсь я на ее декольте.

— Август, – поднимает она мое лицо за подбородок, указывает пальцем на себя, сжимает кулаки и кладет на сердце, будто обнимает кого-то, а потом на меня и смеется.

— И что это?

Вместо того чтобы продолжить, обхватывает мое лицо двумя ладонями и шепчет в самые губы:

— Я. Тебя. Люблю. Запомнил? – И совсем тихо шепчет: – А теперь твоя очередь.

И не суть важно, как я скажу, верно? Я готов сотню раз прописать эти три слова на ее коже губами, чтобы сказать все, что не могу облечь в жесты. Тесно зажатые между партами мы целуемся, не соблюдая приличий. Целуемся так, как будто не сможем без этого дышать. И кабинет исчезает, вместе с залитой солнцем партой, миром за дверью, и всем тем, что не дает нам быть вместе. А потом воспоминания развеиваются. Эрик отключает скайп. Программа виснет, замерший кадр с его братом, сложившим пальцы в неизвестном мне жесте, остается на экране.

— Что с ним? – неожиданно сам для себя спрашиваю я.

— Он таким родился. Случается иногда и так.

— Прикольный парень.

Про себя же думаю, бывают ли семьи, где нет проблем? Даже в самых благополучных иногда беды валятся, как снег на голову. В комнате повисает тишина. Я буквально слышу, как вращаются в голове Эрика шестеренки. Чувствуя подвох, выискивая его.

— Зачем? – произносит он одно только слово.

— Что именно?

— Зачем пытаешься говорить со мной, будто мы с тобой друзья? – а сам прикрывает компьютер, будто у меня вместо башки спутник и я могу вычислить, где живет его брат и как-то навредить ему.

— Послушай, может уже хватит? Я не псих, ясно? И не отбитый на голову.

— Я бы поспорил, – бормочет Эрик.

— Слушай, тогда на площадке тупо вышло. – Я спускаю ноги с кровати и протягиваю Фрайзеру руку. – Забыли, лады? – Только он лишь хмурится.

— Что за хрень О’Доннел?

— Хочу попросить прощения, – отвечаю я, сам понимая, как бредово звучит.

— У Анны лучше его проси, козел, – отвечает он.

Ну, кончено же.

— Увы, не могу.

— Все с тобой ясно. Даже считая тебя придурком, я был о тебе лучшего мнения.

— Поясни?

— Я слышал, что ты Саре на вечеринке зачесывал. «Люблю ее не могу», – язвит Эрик. – И где твоя сраная любовь?

— Гаденько подслушивал? – не могу не съязвить я.