Книга Лилия и ее наемник, страница 32 – Акила Торн

— Стой здесь. Если я не вернусь через две минуты, беги к выходу по этому коридору. Поняла?

Я не стал дожидаться ее кивка. Я жестко впился в ее губы поцелуем и оставил ее дрожащей в мерцающем свете стробоскопа, с приоткрытыми губами и широко раскрытыми глазами. Она была в ужасе. Я хотел остаться с ней, но не мог.

Я проскользнул обратно по лабиринту и нашел маску дьявола, надетую на манекен. С ее лица слезала краска, рога покосились. Я надел ее. Она была мерзкой, пахла потом и сахаром, но сойдет.

Используя туман как укрытие, я подловил двух парней как раз на входе: они шли близко друг к другу, оружие все еще было спрятано, но руки были наготове.

— Они пошли сюда, — сказал один с сильным французским акцентом.

Я посчитал шаги, выждал и скользнул влево. Я чувствовал запах их одеколона — резкого и дешевого, призванного скрыть запах пота, но он лишь вызывал рвотный рефлекс.

Я пропустил их, затем подкрался сзади. В этом адском полумраке у меня был элемент неожиданности. Я перехватил кусок трубы, который оторвал от декорации с Франкенштейном, и сократил дистанцию.

Первый парень даже не заметил меня. Второй успел обернуться, когда услышал тошнотворный хруст черепа своего дружка. Кровь напарника смешалась с выражением шока на его лице, когда он тяжело рухнул на пол после того, как я выбил ему колени. Затем я вонзил трубу ему в грудину. В его груди заклокотал предсмертный хрип, а затем он тоже затих. Я затащил оба тела за занавеску и бросился обратно через лабиринт. Мое сердце колотилось, как гребаный барабан.

Ее там не было. Белый коридор был пуст, если не считать резинового зомби, болтающегося на тросе. Желудок ухнул вниз — я никак не ожидал, что она уйдет.

Я побежал. Прорвался через последнюю декорацию и выскочил на парковку как раз вовремя, чтобы увидеть, как она метнулась за мусорный бак. Казалось, у нее паническая атака: она обхватила себя руками, словно хотела спрятаться в собственном теле.

Я чуть было не окликнул ее. Но адреналин и темнота заставили меня помедлить. Я почувствовал... кое-что еще. Острые грани ночи, острые грани ее страха — то, какой живой она была, как близко она подошла к краю.

Я крался к ней. Медленно. Делая так, чтобы мои шаги были слышны, чтобы она знала, что я иду. Она вжалась спиной в бак, и когда я свернул за угол, она вскрикнула, готовая драться или бежать.

Я поймал ее в ловушку своих рук и жадно прижался ртом к ее губам прямо через маску. Я услышал ее вздох и почувствовал, как быстро и бешено бьется ее сердце о мою грудь. Она узнала меня — я понял это по тому, как ее руки нащупали мою рубашку и вцепились в нее, отчаянно, зло, испуганно. Она ответила на поцелуй жестче, чем когда-либо, кусая край маски, стягивая ее вверх, чтобы наши губы встретились кожа к коже.

Она наотмашь ударила меня по лицу, а затем притянула ближе. Целуя, кусая, разрывая на мне одежду, на себе, пока ее спина не оказалась прижатой к холодному металлу, а я не вошел в нее. В этом не было ничего нежного, ничего милого — только первобытное, дикое облегчение от того, что мы все еще живы. Мы скомкали друг друга; дыхание было рваным, маска свалилась с моего лица, ее смех и слезы слились воедино.

Потом мы обнимали друг друга на асфальте, пока мир вокруг нас кружился в дешевых цветных огнях. Она уткнулась лицом мне в грудь и дрожала. Я прижался губами к ее волосам и ничего не сказал, потому что понимал: сейчас важно не то, что мы скажем, а то, что мы снова обогнали темноту.