Книга Первая любовь королевы, страница 77 – Роксана Гедеон

У Маргариты ныло сердце, когда она думала о новой и такой долгой разлуке, об опасностях, которые будут подстерегать герцога в заключении. Кроме того, в ней была жестоко оскорблена гордость, ибо она не слишком-то любила идти на уступки и компромиссы. Как ни странно, сил ей придавала ненависть. Это чувство, яростное, удушающее, давало ей надежду на реванш. Когда-нибудь — она знала это — ей удастся отомстить Йорку за боль, испытываемую ныне. Она унизит его во стократ сильнее, чем он посмел унизить ее.

Герцог Сомерсет оставался с Маргаритой Анжуйской до рассвета. Он просил ее о трех вещах: во-первых, уступить какой угодно пост, но не дать сменить нынешнего коменданта Тауэра, во-вторых, позаботиться, чтобы отец Гэнли, как духовник, имел доступ к своему герцогу, в-третьих, чтобы молодые Бофоры — Эдмунд Генри и юная Джейн — были под защитой короны. Маргарита, заливаясь злыми слезами, молча кивала, не в силах говорить. Как наказывает ее Небо, забирая Сомерсета! Когда он уходил, она будто лишалась половины жизненных сил.

Они расстались ранним утром. Ему пришлось разжать ее руки, судорожно сцепившиеся вокруг него; она плакала отчаянно, как маленькая девочка, чувствуя себя беззащитной. Всюду ей теперь мерещились ужасы. Убийцы и отравители, казалось, поджидали за каждым углом… Оставшись одна, Маргарита еще долго рыдала, уткнувшись лицом в подушку, пока страшная слабость не разлилась по телу и вовсе не осталось слез.

Да, она пойдет на унизительную сделку с Йорком. Она отдаст Сомерсета — такова будет ее жертва. Взамен Йорк должен будет созвать парламент, и все эти негодяи, вместе взятые, признают Эдуарда принцем Уэльским.

Потом она назначит дату Большого совета, чтобы решить судьбу регентства над королевством, и вот тогда… тогда она еще поборется за свои права. Она может быть регентшей! В глазах пэров в день Большого совета она предстанет матерью законного наследника. Такой статус — не пустяк, и еще предстоит проверить, поддержат ли лорды Йорка, будет ли на его стороне перевес.

Герцог Сомерсет, как человек, мешающий воцарению спокойствия в Англии, был заключен в Тауэр. Двумя неделями позже парламент провозгласил Эдуарда принцем Уэльским. Большой королевский совет, созываемый Маргаритой Анжуйской, был назначен на 11 ноября 1451 года, день святого Мартина.

11

День этот выдался сырым и на редкость холодным. Густой туман окутал Лондон — от мостовых до острых церковных шпилей и колоколен. Осеннее ненастье оказалось таким мрачным, что даже небывалый приток людей в столицу не вызывал особого веселья на улицах. Пэры Англии, их жены, советники, рыцари и оруженосцы заполнили столицу. Каждая гостиница, вплоть до постоялых дворов, была занята. Город пестрел разноцветными ливреями, знаменами знатных сеньоров, ярким убранством лошадей. Однако все это великолепие, казалось, тянулось внутрь жилищ, поближе к очагам. А, возможно, само событие было таково, что побуждало к тягостным размышлениям, отнюдь не к веселью. Ведь не турнир же в Титл-Ярде намечался, нет, — Совет пэров собирался в Тауэре, древней мрачной крепости, и то, что именно такое место выбрано для совещания, еще более подчеркивало важность момента.

В огромном зале Тауэра с мощными колоннами, подпирающими своды потолка, были установлены кресла для пэров. На возвышении стоял трон под горностаевым балдахином — трон, который ныне, без сомнения, останется пустым. Пэры будут совещаться без короля. Зато самих пэров было множество — из обеих партий; были приглашены сюда и вельможи, которые не имели титула пэра, но слыли весьма могущественными и влиятельными лордами, а так же, по воле королевы и канцлера, явились в зал скромные королевские писцы, умнейшие законники из различных Иннов^[47], его милость казначей Англии, комендант Тауэра, а так же знаменитый Толбот, граф Шрусбери, вызванный йоркистами из Франции нарочно по такому случаю^[48]. Герой этот, проведший чуть ли не сорок лет за пределами Англии и участвовавший в тридцати четырех кампаниях против Франции, в текущих событиях мало разбирался и в интригах не участвовал, предпочитая болтовне меч и поде брани. Значительного влияния он вроде бы и не имел, но его имя — имя воина, поседевшего в битвах — было овеяно славой. Он начинал воевать еще с Генрихом V и доблестно бился при Азенкуре^[49].