Книга Первая любовь королевы, страница 16 – Роксана Гедеон

4

Сомерсет-Хаус возвышался над зданиями Стрэнда подобно хорошо укрепленной крепости. Стрэнд часто менялся, перестраивался, но лондонская резиденция Сомерсетов мало в чем изменилась с тех пор, как основатель рода Джон Бофор приказал заложить здесь первый камень. Возведенный из светлого портлендского кирпича, легко впитывающего гарь и копоть, Сомерсет-Хаус темнел, из белого становился серым, и лишь выступы и карнизы, вымытые дождями и отполированные влажными западными ветрами, оставались по-прежнему светлыми.

Отель был обнесен невысокой каменной стеной. Нужно было миновать двое ворот, окованных железом, чтобы попасть во внутренний двор, мощенный мраморными плитами, с колодцем, фигурным фонтаном, статуей Пресвятой Девы в резной нише и крытой галереей. В глубине двора высился сам отель — каменный, с узкими высокими окнами, с парадной низкой лестницей, бегущей в разные стороны, с крошечными балконами под белоснежными остроконечными наличниками и с башенками на двускатной черепичной крыше. На одной такой полубашенке-полубеседке развевалось знамя Бофоров.

В это свое жилище, доставшееся по наследству после смерти старшего брата, и вернулся лорд Эдмунд Бофор после разговора с королевой. Спешился, не отвечая на поклоны, прошел через первый двор, полный самого разного люда — солдат, просителей и клерков. Стремительно поднялся по лестнице, на ходу отдавая оруженосцам то плащ на собольем меху, то перчатки с пряжками, то тяжелую шляпу-тюрбан, украшенную алмазом. Не остановившись ни на миг, вошел герцог Сомерсет в главный зал отеля, где уже был готов стол для ужина и дышал жаром огромный камин.

— Можете поздравить меня, достопочтенный отец, — произнес герцог, замедляя шаг. — День начался на редкость неудачно, но закончился полной победой, и я думаю, что вы порадуетесь этому вместе со мной.

На длинном столе, застланном тяжелой алой скатертью, были расставлены закупоренные графины с вином, разложены серебряные ложки, тарелки и солонки. Слуги засуетились при появлении хозяина. Была подана вода в золоченой миске и тонкие полотняные полотенца. Оруженосец, бесшумно приблизившись, принял у сюзерена бархатный упланд и тут же удалился. Герцог, вытирая руки, повторил:

— Да, святой отец, это большая победа.

Слова эти были обращены к священнику в сутане францисканца — точнее говоря, простому монаху. Доселе тот молча сидел по правую руку от герцогского кресла, а теперь поднялся. Это был высокий, очень худой человек, на первый взгляд грубый и некрасивый. Простая сутана и капюшон не скрывали худой жилистой шеи; широкие рукава одеяния падали вниз, открывая сложенные на груди тощие смуглые руки. Монаху было лет пятьдесят пять или даже все шестьдесят. Яйцо, длинное, угловатое, с выступающими скулами и скошенным подбородком никак нельзя было назвать привлекательным. Тонзура, выбритая на смуглом большом черепе, была окружена венчиком белоснежных волос. Волосы эти являли собой странный контраст темной, почти бронзовой коже и глубоко сидящим, блестящим глазам, большим, угольно-черным. Нос был велик и длинен, рот широк и тонок. Если бы не пыл и мудрость, угадывавшиеся в блеске глаз священника, его внешность можно было бы счесть даже отталкивающей.

Этот монах, очень похожий на других таких же братьев-францисканцев, шатающихся по всему белу свету, был тем не менее важной особой. Его звали отец Кристофер Гэнли. Ему исполнилось пятьдесят шесть лет, и почти тридцать из них он состоял при герцоге Сомерсете в качестве капеллана и первого советника.