Книга Звезда Парижа, страница 127 – Роксана Гедеон

— Благодарю вас за заботу о матери. Однако я, дядя, не настолько жесток, чтобы усугублять ее переживания. Я не скажу ничего лишнего.

Он вообще весьма мало говорил о своих страданиях и о том, как ему живется в тюрьме. Барон, уже собираясь уходить, добавил:

— Представляете, я снова видел эту женщину внизу.

Эдуард молча смотрел на Жозефа. Тот раздраженно пояснил:

— Да-да, именно ее я видел! Сегодня она явилась с ребенком, уж не знаю, к чему это и зачем… Надеюсь, у вас хватит гордости ее не принять.

— Она с ребенком? — переспросил Эдуард.

— Да, с какой-то годовалой девчонкой. Всё это мерзко. Не понимаю, чего эта негодяйка от вас добивается.

В словах барона звучал упрек: им с графиней было известно о том, что Эдуард совершил нелепейший поступок — признал дочь Адель Эрио своей. Конечно, не время было говорить об этом, но барон не смог сдержаться. Эдуард распростился с дядей холодно.

Лежа на тюремной койке, заложив руки за голову и понемногу отключаясь от обычного шума, граф де Монтрей в который раз подумал об Адель. Она приходила к Ла Форс каждый день. По крайней мере, тюремщики докладывали что она пришла, и уже научились отличать эту красивую женщину, которую узник никогда не хотел видеть, от всех прочих дам. Они говорили: «Пришла та самая», и Эдуард отрицательно качал головой. Теперь она явилась с ребенком. Тем хуже для нее. При одной мысли о том, что она вздумала спекулировать и на ребенке, в душе Эдуарда закипела злость.

По-видимому, его догадка имела смысл, ибо тюремщик, который пришел чуть погодя, ему сообщил:

— Явилась та самая дама, сударь, только сегодня она еще красивее. С ней ребенок. Говорит, ваш ребенок. У нее слезы на глазах, сударь. Она просит, чтобы вы поглядели на ребенка, чтобы тот хоть увидел вас, прежде чем вы уедете.

Эдуард в ярости приподнялся на локте:

— Передайте ей, пусть ребенка принесет служанка или мой камердинер. И вообще, пусть не надоедает мне этими романтическими эффектами! Я не в силах с ней говорить, не в силах ее видеть — так ей и скажите. Скажите, что теперь уже ничто не поможет.

Он не мог думать о ней спокойно. И причиной тут была даже не ссылка, к которой он был приговорен. Нет, к ссылке он относился даже спокойно. Было так бессмысленно, однообразно и скучно жить здесь, в Париже, что Эдуард, может быть, был даже рад возможности испытать более острые ощущения. Именно остроты и новизны ему всегда и не хватало. Он хотел проверить, наконец, что, черт побери, он из себя представляет, на что способен и может ли делать что-либо, кроме как ходить в театр или рисоваться в Булонском лесу. Он вполне отдавал себе отчет в том, что Алжир не курорт и что осужденных не послали бы туда, будь там хорошо и приятно. По крайней мере, ему казалось, что он это сознает.

И все-таки основу его мыслей обо всем случившимся составляла не ссылка.

Невыносимее всего было то, что Адель оказалась другой. Что он, Эдуард, как самый неопытный юнец, воображал себе женщину, не имеющую ничего общего с действительностью. Смириться с тем, что Адель, которая была с ним в ту последнюю ночь на улице Эльдер, — всего лишь иллюзия, было трудно. Он до сих пор не мог простить ей этого обмана. До сих пор он имел неосторожность считать, что кого-кого, а уж Адель знает до самого дна, что всё может прочесть в ее глазах, — что ж, видимо, он слишком много на себя брал и был чересчур самодоволен. К обману со стороны других женщин, может быть, он бы легко привык, но именно Адель простить обман было трудно. Он не хотел ее видеть, полагая, что с настоящей Адель не знаком. А уж думать о том, что она наговорила ему в пылу ссоры — о предательстве Жиске, фиктивном браке, издевательстве над Морисом и Мари — было тем невыносимее, чем больше всё это походило на правду.