Книга Звезда Парижа, страница 123 – Роксана Гедеон

— По соглашению с моим клиентом я отказываюсь защищать его.

В обстановке замешательства адвокат сел на свое место.

Тогда Паскье обратился к Эдуарду и спросил, не хочет ли он что-либо разъяснить.

— Ничего, господин президент, абсолютно ничего.

Решение Эдуарда отказаться от защиты стало полнейшей неожиданностью для графини де Монтрей и барона де Фронсака. Они были в ужасе: лишь позавчера им довелось говорить с Дюпеном де Буссаком, и они умоляли его спасти Эдуарда. Они не знали, что всего за день до защиты адвокат, встретившись со своим клиентом в тюрьме Ла Форс, договорился о новой тактике. Вернее, то была не тактика, а единственный выход, если принять во внимание взгляды Эдуарда. Говорить о своей непричастности к заговору и отсутствии доказательств вины он не мог: это оказало бы самое пагубное воздействие на его репутацию, да и вообще это была бы ложь, а лгать и изворачиваться из одного лишь страха быть осужденным Эдуард считал унизительным. Может быть, в этом был и некий расчет. Его молчание на суде оказалось предпочтительнее любого красноречия, ибо вызвало к нему жгучий интерес. Все думали: почему он отказался от защиты? В глазах дам граф де Монтрей стал настоящим героем, да и у многих членов Палаты пэров подобный стоицизм вызвал сочувствие.

Ничего этого ни графиня де Монтрей, ни барон понять не могли. Когда был объявлен приговор, они сочли это самым кошмарным следствием непонятного поведения Эдуарда на суде.

9 марта пэры в отсутствие обвиняемых вынесли свое решение: некоторые заговорщики приговаривались к каторге, некоторые — к различным срокам ссылки или тюрьмы.

Эдуард де Монтрей и Морис д'Альбон были приговорены к пяти годам ссылки в Алжире.

Адель на процессе не присутствовала, зная, что это может показаться многим нелепым и бесстыдным. Словом, откровенным издевательством над общественной моралью.

Слухи указывали на нее как на доносчицу. Ее связь с д'Альбоном подтверждала эти слухи: говорили, будто она донесла на него в полицию, потому что он не выплатил ей всё, что полагалось. То есть из жадности. Все то время, пока арестованные сидели в тюрьме и пока шел процесс, она физически чувствовала, как смыкается вокруг нее кольцо общественного презрения, даром что префект Делессер исполнял свои обещания и никому не говорил, будто мадемуазель Эрио причастна к раскрытию роялистского заговора. Были извлечены из забытья ее прошлые, выдуманные и не выдуманные низости, и ее перестали где-либо принимать, с ней даже избегали здороваться. Приемы и проституцию она решила прекратить еще раньше, но если не прекратила бы, то ощутила бы нынче всю степень общественного отчуждения.

Ее проведывали теперь только самые заядлые буржуа, которым было наплевать на всё, кроме денег, да еще люди, слепо преданные режиму Луи Филиппа. Ни те, ни другие ее не радовали. Впрочем, ее вообще ничто не трогало. И к бойкоту, который ей объявили, она оставалась в сущности равнодушна: у нее были душевные силы, чтобы вынести это.

Да, были. Несмотря на то, что на сердце у нее был камень, она вовсе не играла роль затворницы и пыталась не показывать, что стыдится или сожалеет. Она бывала во всех людных местах, дерзко и насмешливо усмехалась тем, кто теперь с ней не здоровался, старалась одеваться как можно тщательнее и наряднее, будто бросая этой роскошью вызов свету. Вопреки всему Адель хотела быть красивой и хотя бы внешностью вызывать восхищение. По ночам, когда слезы душили ее, она твердила себе: «Я выдержу это. Я должна».