Книга Вкус невинности, страница 131 – Роксана Гедеон

— У вас, несомненно, есть способности, Адель! Вы учились пению?

— Только музыке, и то немного. Вам понравилось?

— Вам надо учиться! - произнес он с жаром. - У вас небольшое, но очень милое сопрано, а при вашем очаровании это сделает вас просто звездой! Не думайте, милочка, что это лесть. Если только вы готовы учиться…

— Я готова, но как?

— Я найму учителя, он будет приезжать сюда, в Компьен. Совсем немного времени, и вы сделаете успехи.

Адель была согласна. Она подозревала, что Тюфякин прав, голос придаст новые грани ее очарованию, а в этом вопросе ничто не может быть лишним. Она была даже признательна старику за то, что он готов был принять участие в ее развитии - никто доселе о том не заботился.

— Хорошо, - сказала она, закрывая крышку. - Для этого я непременно найду время.

Она взглянула на часы: близилась полночь. Это была первая ночь, которую она должна была провести в Вилла Нова. Ей предстояло, наконец, выяснить то, что до сих пор оставалось неопределенным - ради чего ее сюда пригласили и что от нее хотят. Князь пока ни словом не давал понять, чего хочет, словно опасался что-либо окончательно утверждать. Адель не знала, как быть, но, поскольку Тюфякин ни от чего не отказывался, она посчитала, что он все-таки хотел бы стать ее любовником. Помолчав минуту, она с мягкой решительностью произнесла:

— Ступайте, князь. Я приду к вам позже.

Он слегка покраснел, но ничего не возразил. Она протянула ему руку. Он поцеловал ее и, шаркая туфлями, удалился.

Однако ночь, едва начавшись, ознаменовалась жесточайшим приступом астмы у старого князя: в самый неподходящий момент грудь ему сдавило удушье, лицо посинело, он жадно хватал ртом воздух, хрипел и рвал на себе рубашку. Потрясенная Адель, распахнув окна в комнате, в ужасе выбежала на лестницу и громкими криками созвала прислугу. Лакеи, за исключением личного камердинера князя, мало чем могли помочь и только создавали шум. Камердинер на ломаном французском объяснил Адель, что приступ этот - обычный, и случается довольно часто. Она, наклонившись к князю, разобрала лишь одно слово, которое он все время повторял: «сигары, мои сигары».

— Сигары? - переспросила Адель. - Какие могут быть сейчас сигары?

— Да-да, сигары, мадемуазель! - воскликнул камердинер обрадованно. - Сигары из травы, травяные сигары! Только они и помогают.

Он бросился к шкатулке, спрятанной в шкафу, и дрожащими руками подал хозяину зажженную сигару, потом принялся окуривать этими же травами всю комнату.

Адель переглянулась с Жюдит, которую разбудил переполох и которая стояла рядом в одной ночной рубашке. Горничная едва слышно произнесла:

— Пожалуй, мы слишком радовались днем. Кто знает, не слишком ли это опасно.

Жюдит высказала то, что было на уме и у Адель. Этот приступ, который она впервые увидела, был сам по себе пренеприятнейшим зрелищем. Ей было жаль Тюфякина, но она была вынуждена думать и о себе. Не опасно ли это? Что, если князя разобьет удар и он умрет у нее на руках? Не повлечет ли это ужасных неприятностей с полицией, таких, какие были у баронессы Фешер^[28]? И эта его болезнь - не заразна ли она? Кроме того, она уже приходила к убеждению, что как мужчина князь почти не существует. Так что же за роль будет играть она в его доме?