Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 51 – Роксана Гедеон

Шарбонье, конечно, был весьма искусен, и я сразу отдала ему должное. Усилий он приложил немало. По его указанию мне еще с утра вымыли волосы в душистых водах, несколько раз ополоснули их ромашковыми и лимонными отварами, высушили их под солнцем у окна, нахлобучив на меня по давней венецианской традиции широкополую шляпу без тульи, — она закрывала от солнечных лучей лицо, но волосы, разложенные по ее полям, сушились, впитывая в себя золото солнца.

— О, как я доволен результатом, мадам! — восклицал он с нескрываемым удовольствием, когда мои кудри, пушистые и блестящие после этих процедур, расчесывали две его помощницы. — Далеко не всегда мне приходится работать с таким материалом. Ах, что это за радость для мастера! Мы сделаем из ваших волос настоящий шедевр.

Когда-то для первого бала в Версале парикмахер соорудил у меня на голове целую башню, усыпанную пудрой и украшенную туберозами. Теперь мода совершенно поменялась, и пудра была не нужна, но простота нынешних парадных причесок была кажущейся. Идея Шарбонье была достаточно замысловатой: волосы удерживала спереди серебряная диадема в виде цветов и переплетенных колосьев, лоб и скулы были обрамлены выпущенными из-под диадемы мелкими завитками волос, что создавало вид прелестной растрепанности. Зато остальную массу волос парикмахер самым тщательным образом заплел в тяжелые длинные косы и собрал их сзади в прическу-корону. Все это живописное сооружение, напоминающее, как и диадема, переплетенные колосья, он уложил чрезвычайно высоко и закрепил крупной восхитительной заколкой «корбей» в виде райской птицы с огромным пышным хвостом, густо усыпанным мелкими рубинами. Это было настоящее чудо ювелирного искусства: стоило мне повернуть голову, рубины рассыпали брызги света, придавая моим отливающим золотом кудрям еще больше блеска.

— Что вы скажете, мадам? Бьюсь об заклад, вы в восторге от себя самой.

Я и вправду залюбовалась своим отражением в зеркале. Прическа получилась чрезвычайно изысканной: она не только украшала лицо, но и делала меня выше, стройнее, горделивее, открывала линию изящной шеи, безупречной формы уши, оттеняла золотистую кожу округлых плеч и рук.

Парикмахер сумел подчеркнуть идеальный овал моего лица, даже черные глаза благодаря его творению казались миндалевидными и чуть приподнятыми к вискам, что делало меня еще красивее, — словом, я могла бы сказать, что природные достоинства моей внешности были десятикратно усилены его искусством! Полуобнаженная, с царственно уложенными в античную прическу волосами, я выглядела как Венера, готовящаяся к приему у Юпитера.

— Мэтр Шарбонье, это чудо изящества. Благодарю вас!

— Я старался, мадам! Но у меня был и свой интерес. После вашего появления в Нейи у меня будет еще больше посетительниц, я не сомневаюсь!

Служанки под руководством портного Леруа на руках внесли в будуар платье, сшитое из того самого плотного шелка сочного ягодного цвета, так поразившего меня в магазине Розы Бертен. Леруа создал из необыкновенной ткани столь же необыкновенный, весьма запоминающийся наряд с глубоким овальным вырезом спереди, рукавами фонариками и v-образным вырезом сзади. Брусничного цвета сверкающая дорогая ткань так соблазнительно шуршала, пока служанки надевали на меня это узкое чудо-платье и осторожно застегивали многочисленные крючки. Никакой иной цвет, пожалуй, не мог лучше оттенить прелесть моей полной груди, чуть увеличившейся после рождения Реми Кристофа, и округлость рук. Цвет был восхитителен, да, однако Леруа пошел на дополнительный риск и дополнил наряд роскошным шлейфом из струящегося серого дамаска^[20], расшитого по подолу серебром. Шлейф крепился к платью серебряными аграфами и во время танцев должен был пристегиваться к правой перчатке специальной алмазной петелькой.