Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 122 – Роксана Гедеон

И все же… Было еще что-то, кроме страха и оскорбленной гордости. Этот мужчина вовсе не нравился мне, я не находила его ни красивым, ни статным. Но он как-то влиял на меня. В его присутствии я словно теряла себя. Он был явно сильнее. Он мог бы, наверное, принудить меня к чему угодно, если б я оказалась полностью в его власти… В который раз не выдержав его взгляда, я пригубила шампанское и опустила глаза, делая вид, что разглядываю искристую жидкость у себя в бокале. Потом взяла одну оливку… другую… Электрический ток, пробегающий от него ко мне, кажется, становился заметным даже для моих соседок. По крайней мере, смотрели они на нас слегка обескураженно.

«Господи, что же он так вперился в меня взглядом и при этом молчит? Это ведь уже наверняка выглядит неприлично?»

— Вы едите оливки, Лулу? — вдруг отрывисто спросил генерал, обращаясь к жене Жюно.

Лора Жюно, знакомая ему с детства, покачала головой. Вид у нее был то ли изумленный, то ли испуганный.

— Нет, я не ем оливки, генерал.

— И хорошо делаете! — торжествующе воскликнул он.

На миг наступила тишина. Мне показалось, что даже в салоне притихли, пытаясь расслышать, что за беседа происходит у нас за столом.

— Повторяю, вы хорошо делаете, что не подражаете мадам де Ла Тремуйль.

Никто не мог понять, к чему Бонапарт клонит. Я тоже терялась в догадках, допуская даже, что он брякнет сейчас какую-нибудь дерзость, на которые был такой мастак. У меня слегка пересохло во рту.

— Не стоит подражать мадам де Ла Тремуйль, потому что она абсолютно неподражаема!

Мне захотелось с шумом выдохнуть воздух, я едва сдержалась. Громкая фраза разлетелась по гостиной; я была уверена, что завтра об этом невиданном комплименте будут судачить в Париже. Но что все это значило? Допустим, он увлекся мной, я этого уже не могла не видеть… однако зачем демонстрировать это всем вокруг?!

Он не дал мне времени поразмышлять по этому поводу. Резко, по-военному поднявшись, генерал с шумом отодвинул стул и снова обратился ко мне:

— Вашу руку, мадам. Надеюсь, вы не откажете мне в бильярдной партии.

Его глаза пылали животным магнетизмом. Если б он мог, он, кажется, набросился бы на меня прямо сейчас, разорвал бы шелк платья, съел бы живьем — я все это очень ясно ощущала женским чутьем. Но, черт возьми, это не рождало в д ни капли женского триумфа, вообще никакого сладкого чувства, — только страх и тревогу. Это был страшный человек, странный, опасный, человек какой-то сверхъестественной силы, рядом с которым можно погибнуть, и я как никогда понимала это сейчас.

Когда он вел меня в бильярдную, его прохладная белая рука едва заметно скользнула по моей талии, и я ясно услышала страстный яростный шепот:

— Я никогда не видел женщины красивее вас. Никогда!..

Час спустя я вышла на террасу, чувствуя себя униженной и сломленной. Это, впрочем, было обычное ощущение для меня во время пребывания в Мальмезоне. Версальский двор, где все, как говорили, было построено на лести и каждый придворный стремился добиться благосклонности королевской четы, и близко нельзя было сравнить с тем царством приспособленчества, которое складывалось вокруг Мальмезона и Тюильри. Здесь возрождались худшие образцы придворной жизни — скажем, времен раннего Людовика XIV, когда правителям безбожно льстили и слепо повиновались, когда желание короля уложить аристократку в постель расценивалось ею как высокая честь, а не как оскорбление.