Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 113 – Роксана Гедеон

— Ах, ну да, ну да… Победы! В них все дело!

Заложив пальцы в карманы брюк, Клавьер прошелся взад-вперед по ротонде, явно не в силах скрыть досаду. Или ревность? Уже во второй раз я замечала в нем это необъяснимое чувство — то чувство, которое испытывала и сама, когда он начинал говорить о своей дочери от Терезы Кабаррюс.

— Так вот, моя прелесть, — сказал он решительно, поворачиваясь ко мне, — я, разумеется, принимаю ваше предложение, потому что оно выгодно для меня и потому что я допускаю, что вы вполне способны добиться кое-чего от гражданина первого консула. Не то чтобы он слушался женщин, но иногда ему случается совершать из-за них сумасбродства. Говорят, в Тулоне из-за прихоти какой-то красотки он уничтожил целый взвод солдат^[50]. Но я должен предупредить вас, что это обойдется вам дорого. Он не из тех, кто довольствуется малым. Ясное дело, я не особо беспокоюсь о вас самой…

— А о чем же вы беспокоитесь, в конце концов? — спросила я с сарказмом.

— Да вот, представьте, мне просто чертовски неприятно, что Франция стелется под ноги такому, в сущности, жалкому человеку. И первыми позволяют себя топтать женщины. Если он еще не сделал вас своей любовницей, то сделает через пару дней, и не потому, что вы так неотразимы, а потому, что он в жизни еще не пробовал, какова на вкус знатная красавица чуть ли не королевских кровей, и попробовать ее — тайное желание этого паяца!

— Вы с ним в этом схожи! — съязвила я. — Так что не сердитесь на генерала за это!

Клавьер на миг запнулся, услышав мою реплику. Потом ядовито осведомился:

— Может, вы надеетесь, что его остановит ваше с ним обнаружившееся родство? Этот солдафон плевать хотел на такие мелочи. По слухам, он пару раз спал даже с Полиной, своей родной сестрой.

— Я не Полина, сударь.

— Да, Полина — глупая гусыня, ходячая похоть, сумасшедшая матка. Но его отношение к своей падчерице? Разве не вызывает оно вопросы, хотя Гортензия — сущая скромница?

Я была несколько ошеломлена подобными сведениями, но не желала показать этого. Мне даже казалось, Клавьер лжет. О первом консуле его враги нарочно могут распускать такие слухи. Бонапарт, конечно, не подарок, я сама уже имела возможность испытать на себе его бешеный нрав, но он умен и знает границы. Иначе Франция не подчинилась бы ему… разве не так?

— Ничего подобного я в семье Бонапартов не замечала.

— Или не хотели замечать. Ведь вы, принцесса и друг Бурбонов, страстно жаждете его милости? Обещаю, она ляжет на вас тяжелым ярмом. Он, вполне возможно, даст вам многое, потому что приманить к себе аристократку — все равно что медом облить его честолюбие, но вы дорого заплатите ему за каждое благодеяние. Об остатках своего доброго имени и репутации можете забыть в первую очередь, потому что о своей победе над вами он растрезвонит первым. Обсудит ее с Жозефиной, и они вместе посмеются. Это дорогого стоит — сломать знатную даму!..

Пожав плечами, он заключил:

— Хотите — верьте, хотите — нет, но от Жозефины я знаю много подробностей его похождений. Как только его похоть остывает, он рассказывает ей о каждой комедиантке, которую поимел. Принцесс в его списке, правда, пока не было…

Я молчала, только мое участившееся дыхание показывало, что слова Клавьера задевают чувствительную струну в моем сердце. В чем-то банкир был прав. Вернее сказать, он говорил о том, что я и сама ощущала, но выметала из сознания по вполне корыстным причинам. Или, может быть, надеялась, что выскользну из всех этих ловушек, получу свое и одновременно ничего не дам Бонапарту. Рискованный и призрачный план! Но разве не имею я права хотя бы попытаться? До сей поры мне удавалось проскользнуть между каплями. Моему имени был нанесен лишь самый минимальный урон, ибо к первому консулу отовсюду стекались аристократы и не было ничего особо зазорного в том, чтобы провести пару недель в Мальмезоне… Кроме того, мое предполагаемое, мифическое или подлинное, родство с Летицией, матерью генерала, кое-что более чем оправдывало.