Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 96 – Александр Витальиев

— Если я подпишу, — сказал он, — совет узнает.

— Совет узнает утром, когда Брон приедет за ребенком. С моей подписью совет узнает, что я честная. С твоей подписью совет узнает, что ты видел долг и не отдал.

Пауза. Глеб молчал. За стеной скрипнула лавка — Дарина не спала. Тимоша не спал. Степка не спал. Все ждали.

— Дай перо, — сказал Глеб.

Я дала. Он подписал медленно, крупным почерком, и я увидела, как дрогнула его рука на слове «видел». Марта поставила свою подпись второй, у левого края, чтобы было видно, что подписи разные.

Я забрала книгу, подняла половицу, спрятала. Кольцо в жестянке звякнуло о доску.

— Завтра, — сказала я, — книги полетят в реестр вольницы с Анфисой, если Анфиса согласится. Если нет — поедут со мной. Брон приедет — увидит долг. Если закроет лечебницу до суда — я подам в реестр вольницы заявление на лицензию вольной травницы на основании пяти подписей. Лицензию не отнимут. Лечебницу не закроют. Ребенка не заберут.

Половица под пальцами была холодной, и я держала ее так, чтобы жестянка с кольцом не звякнула еще раз. Внизу лежали две книги, и обе пахли чернилами и тем особым жиром, который въедается в кожу, когда пишешь по ночам без просыхания. Я задвинула доску, прижала коленом, чтобы не скрипнула, и по рукам пошел холод — от пола, от жести, от собственного дыхания.

За стеной в сенях лежал Глеб. Я слышала, как он повернулся на лавке, как звякнула пряжка полушубка о стену. Спать он не собирался.

Я открыла свою книгу не по долгу — по долгу я уже смотрела — а по последней странице, где рядом с его подписью стояла подпись Марты. Марта писала мелко, с наклоном, кончиком пера, потому что у нее всегда не было чернил. Глеб писал крупно, с нажимом, с той медленной мужской осторожой, которая выдает человека, давно не державшего пера по бумаге. Два почерка на одной строке. Если завтра эту книгу увидит Брон, он не сможет сказать, что я подделала свидетеля.

Я закрыла книгу и пошла к окну. Снег завалил двор по колено, и на снегу у забора, где я утром бросила ключ от кухни дома Ардена, темнела ямка. Ключ в сугробе я не подобрала. Ключ подобрала Марта, когда ходила к Олексихе за подписью, и положила на лавку в сенях рядом с ведром. Я заметила ключ, но не взяла. Пусть лежит, пусть Глеб видит и понимает, что от его кухни в моем доме мне нужна только ржавая жестянка.

За печкой кто-то возился. Я узнала по звуку — Степка подкладывал щепки, осторожно, чтобы не разбудить. Он всегда возился, когда не мог уснуть, и я давно перестала его прогонять. Пусть греет руки, пусть смотрит, как я работаю. Ему полезно.

— Тетя Лада, — позвал он вполголоса из-за печки. — А дядя Глеб теперь у нас живет?

— Нет. Он работник. Ночует в сенях, ест за столом, если я позову.

— А почему в сенях?

— Потому что в горнице спит женщина с ребенком.

Степка помолчал. Потом сказал то, от чего у меня сжалось горло:

— А когда я у ручья лежал, он мимо ехал. Я видел след. Он не остановился.

Я не ответила. Степка был прав. Глеб ехал мимо. Глеб не остановился. Глеб каждый месяц объезжал границу и каждый месяц не замечал, что у ручья умирает ребенок, потому что за ручьем была не его земля и не его ответ. Сегодня Глеб сидел за моим столом и ел кашу, которую сам сварил по моему рецепту, и это была его первая настоящая работа за шесть лет, и цена этой работы — одна подпись в моей книге.