Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 90 – Александр Витальиев

Тимоша высунулся из-за печки, как всегда, вовремя, чтобы попросить добавки. Я отдала ему половину своей каши. Он взял миску двумя руками, сел на корточки у печки и начал есть так жадно, что крошки падали ему на колени. Степка сидел на лавке в углу и перематывал бинт на своей руке, привычным движением, которому я его научила вчера. Он делал это молча, не поднимая глаз, и я видела, как у него на скулах ходят желваки. Он знал, что совет придет. Он знал, что ребенок Шумов может стать поводом закрыть и его тоже, потому что он был полукровкой, а полукровок совет считал за людей только тогда, когда они были полезны.

— Степка, — сказала я. — Сходи к Олексихе, помоги ей дойти. Возьми фонарь, на улице уже темно.

Он встал, не дожидаясь повтора. Надел шапку, накинул полушубок, взял со стола жестяной фонарь и вышел, не стукнув дверью. Хороший мальчик. Учится быть незаметным и вовремя уходить.

За стеной снова заскулил ребенок. Я встала, подошла к корзине, взяла его на руки. Он был теплый, пахнул топленым маслом и вишневыми косточками от грелки. Я покормила его из рожка, который Дарина принесла утром, и он затих, посасывая, с тем серьезным выражением лица, которое бывает у новорожденных, когда они впервые в жизни понимают, что их не бросят. Я держала его у груди и смотрела в окно, на снег, который все сыпал и сыпал, закрывая следы. Хорошо. Пусть заметает. Пусть к утру ни одного следа Романа Шума не останется у моего крыльца. Пусть совету придется сначала найти дорогу, а потом уже стучать.

За окном послышались шаги. Тяжелые, мужские, уверенные. Потом стук в дверь, тихий, костяшками. Так стучат только двое: либо Глеб, либо Брон. Я отдала ребенка Дарине, вытерла руки о фартук и пошла открывать. На пороге стоял Глеб. Без шапки, в расстегнутом полушубке, с мокрым снегом на волосах. В руках у него было два ведра, накрытых чистой тряпкой, и вода в них плескалась тихо, по самому краю. Значит, шел от колодца медленно, чтобы не расплескать. Значит, запомнил, что я сказала: не больше двух ведер.

— Заходи, — сказала я, отступая. — Поставь у двери. Руки вымоешь в тазу.

Он вошел, поставил ведра, снял полушубок и повесил на гвоздь. Под полушубком на нем была простая сермяжная рубаха, какую носят работники, а не альфы. Рукава засучены до локтей, и я видела, как на предплечьях у него играют жилы, когда он тянется к тазу. Он вымыл руки молча, тщательно, как я учила Степку перед перевязкой. Вытер полотенцем, которое висело на гвозде. Посмотрел на меня.

— Я могу остаться, — сказал он. — Помочь.

— Чем? — спросила я.

— Всем. Чем скажешь.

Я посмотрела на него долго. В горнице пахло пшеном, топленым маслом и мокрым деревом от его полушубка. У печи возился Тимоша, у стены стояла Дарина с ребенком на руках, за моей спиной на столе лежал реестр с четвертой подписью, которой еще не было. Глеб стоял у двери, и впервые за шесть лет я видела его не как хозяина дома, в который я вхожу, а как человека, который вошел в мой дом и спрашивает, можно ли в нем остаться. На его лице не было приказа. Не было привычной тяжелой складки между бровей, которой он говорил мне «сделай». Была усталость, и страх, и что-то еще, чему я не хотела подбирать названия, потому что назвать — значит признать.

— У меня белье кипит в котле, — сказала я наконец. — Вымой пол в сенях. Потом поможешь Степке с дровами, когда он вернется с Олексихой. Потом сваришь кашу на ужин, рецепт на полке над печкой. Потом ляжешь в сенях на лавку, укроешься своим полушубком. Утром встанешь с восходом, наколешь дров, наносишь воды и уйдешь до завтрака. Если согласен — берись за ведро. Если нет — уходи.