Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 66 – Александр Витальиев

Никита кашлянул и подвинул мне второй конверт. Вскрывать его при Вере я не стала, сказала только:

— Завтра в полдень у Дарины Сокол. Повторим там, при двух свидетелях вольницы. Вы готовы?

— Да, — сказала Вера. И я впервые за два дня поверила, что она говорит правду.

Когда она вышла, я отдала Степко вторую повязку для его колена, велела накормить ребенка Зины из рожка с козьим молоком и сама осталась за столом. В конверте с печатью совета лежал лист о подтверждении моей лицензии пятью голосами против одного и приписка хранительницы Марьяны с подписью поверенного Никиты Роя: «без подписи вольницы недействительно». Я положила лист в папку с протоколом Веры, завязала тесемкой и убрала в сундук под свой травник. Завтра я поеду к Дарине Сокол с Верой и этим конвертом. Завтра совет узнает, что я больше не жду их решений.

Котел над очагом начал посвистывать, мать-и-мачеха поднялась рыжей пеной, и я сняла его, обернув ручку мокрым полотенцем. Отвар нужен был не мне. За стеной, в боковушке, у Кати Шум четвертый день не спадала температура, и у меня кончились чистые бинты. Марта стирала вчерашние на заднем дворе, сушила на веревке, но они еще не просохли.

Степко принес козье молоко в глиняном рожке. Я велела ему сначала покормить ребенка Зины, потом натаскать воды из ручья. Мальчишка кивнул и ушел, прижимая рожок к груди, как солдат оружие. У двери он остановился.

— Лада, у крыльца стоит мужик. Не наш. С ножом.

Я вытерла руки о фартук и выглянула в окно. У нижней ступени, где вчера стоял Глеб, теперь стоял невысокий широкоплечий человек в кожаном фартуке охотника. На поясе у него висел нож в грубых ножнах, у ног сидела собака — серая, с рваным ухом. Это был Роман Шум. Муж Кати.

Открывать я не стала. Вернулась к столу, достала из-под травника тонкую тетрадь для больных и записала: «Роман Шум у крыльца, с ножом и собакой, время около девятого». Под датой и временем я вывела его имя ровным почерком, без нажима. Если он войдет, у меня будет свидетельство, что он пришел вооруженным.

Степко вернулся с ведром, увидел меня за столом, поставил ведро у порога без вопроса. Я сняла с гвоздя свой нож для корней — не охотничий, но тяжелый, с широкой рукоятью. Положила на стол рядом с чернильницей. В доме ему никто не указ.

Собака у крыльца заскулила, и я услышала, как Роман Шум сказал ей: «Тихо, Серый». Голос у него был хриплый, усталый. Не кричал, не стучал. Стоял.

Я открыла дверь ровно на половину и вышла на крыльцо, не спускаясь. Он поднял голову, и я впервые увидела его лицо без повязки. Левый глаз заплыл, под ним лежала синяя полоса, на скуле белела свежая ссадина. Не моих рук дело. Не Веры. Кто-то его уже побил.

— Я не отдам ребенка, — сказала я первое, что было правдой. — И жену твою я не прячу. Она ушла сама.

Роман Шум опустил руку к поясу, но не за ножом, а за кошелем. Достал грязный кожаный мешочек и положил его на нижнюю ступень.

— Тут серебро, — сказал он. — Двенадцать гривен. Это все, что у меня есть. Отдай мне мальчишку. Он мой. Кровь моя.

— У меня нет твоего мальчишки, — сказала я. — Ребенок у повитухи Зины в Моховой. Я его не забирала.

Собака ткнулась мордой ему в колено, он машинально положил руку ей на голову. Рука у него дрожала.

— Катя у тебя была, — сказал он глухо. — Все знают, что она была у тебя в боковушке. Ты ей плечо лечила.