Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 45 – Александр Витальиев

— Здравствуй, Олексиха, — сказала я. — Это Глеб Арден. Он подождет на крыльце.

Она посмотрела на него так, как смотрят на волка, которого привязали у забора. Не с ненавистью, с осторожностью. Кивнула, и мы вошли в дом, а он остался на крыльце, сел на ступеньку и стал смотреть на дорогу, чтобы она могла видеть только его спину.

Олексиха поставила подпись крупными буквами, с тремя кляксами, и я переписала ее на чистый лист. Потом мы пили чай, и она рассказывала про внуков, про то, как зимует скотина, про то, что в этом году муки дают по половине, потому что совет забрал запасы. Я не записывала, просто слушала, и она это ценила.

Когда мы вышли, Глеб все еще сидел на крыльце. Он встал, не спрашивая, и пошел к мерину. Олексиха смотрела ему вслед, и я впервые увидела на ее лице не страх, а удивление.

— Хороший мужик, — сказала она тихо. — Только поздно спохватился.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и подпись беру у тебя, а не у него.

Она кивнула, и я впервые увидела, как она улыбнулась. Не губами, глазами. Это было больше, чем подпись.

На обратном пути мы не разговаривали. У ручья я остановилась и умылась, как делала в детстве. Ледяная вода обожгла пальцы, и я вспомнила, как мать учила меня не бояться холода. Вязь на запястье стала серой от воды, но не отозвалась. Просто полоска кожи, и больше ничего.

Глеб ждал у мерина, и я впервые подумала, что он, наверное, тоже хочет пить. Я зачерпнула воды берестяным ковшом и протянула ему. Он взял, посмотрел на воду, потом на меня, и выпил.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я. — Это просто вода.

Мы поехали дальше, и до самой Моховой я не могла понять, почему у меня на душе стало так тихо. Может быть, потому что впервые за долгое время я дала ему что-то не из расчета и не по обязанности. Просто воду, потому что он хотел пить. И он взял, не благодаря дважды и не кланяясь. Просто выпил и поехал дальше.

Дома, в сенях, пахло чужим плащом, и я впервые подумала, что завтра этот плащ нужно повесить на гвоздь у двери, потому что в доме, где я хозяйка, нет места чужой вине, даже если она завернута в хорошую кожу.

Я кивнула и пошла обратно к рябине, на ходу убирая бланк за пазуху. Четвертая подпись была у меня в кармане, рядом с печатью. Пятой я могла взять у Олексихи, но это завтра. Сегодня у меня было три, и этого хватало, чтобы встретить любого гонца Брона с листом, а не с поклоном.

Кобыла стояла, где я ее оставила, и жевала кору. Я вскочила в седло и пустила ее шагом, чтобы не сбить ноги. У поворота тропы я оглянулась. В Кривой Заводи уже закрывали ставни, хотя было еще светло. Они не хотели, чтобы кто-то видел, кому они подписали.

Дома, в сенях, пахло чужим плащом. Короб с сапогами стоял на лавке, и я впервые подумала, что завтра Степко получит их из моих рук, потому что в доме, где я хозяйка, нет места чужой вине, даже если она завернута в хорошую кожу.

Рассвет подполз к окну траворезной серой тряпкой. Я стояла у стола, считала монеты, которых не было, и перечитывала собственный реестр долга. Три тысячи серебром — цифра, от которой у Брона дернется глаз. Глеб подписал ее вчера ночью дрожащей рукой, и я спрятала лист под ножи в сундуке.

За стеной загремело. Стук в дверь траворезной — не тихий, не служебный. Так стучат, когда пришли не за лекарством.