Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 39 – Александр Витальиев

Свеча оплыла почти до середины. Я зажгла новую и стала собирать сундук.

Ведро лязгнуло о каменный срез колодца, и вода пошла ко мне в руки тем тяжелым утренним холодом, от которого немеют пальцы. Я плеснула себе на запястье, прямо поверх вязи, и вязь отозвалась тупой ровной болью. Эта печать была моей шесть лет. Сегодня она будет моей в последний раз.

Во дворе охотничьей избы лежал мокрый снег, а на крыльце сидел Степко, переобутый в Олексихины валенки, и держал на коленях перевязанную руку.

— Я к Дарине Сокол пойду, — сказал он, не глядя на меня.

— Пойдешь, — ответила я. — Но сначала поешь.

Я достала из-за обода ведра краюху хлеба, отрезала ножом, положила ему в ладонь. Марта уже грела вчерашнюю кашу в глиняном горшке на плите. Внутри избы пахло дымом и щами, а снаружи пахло снегом и смолой. Где-то за верстами на тракте уже скрипели колеса повозки.

— Она меня не прогонит? — спросил Степко.

— Она тебя вылечит. А если прогонит, вернешься ко мне.

Он посмотрел на меня снизу, и я впервые увидела в его глазах не страх, а расчет. Он прикидывал, можно ли мне верить. Я его понимала. Шесть лет назад я тоже прикидывала.

Скрипнула калитка. Лют, высокий стражник Брона, вошел во двор без стука, как к себе домой. За ним шли двое других, оба в плащах с красным кантом. Лют снял шапку и не поклонился.

— Старейшина Брон шлет советнице по ритуалам Вере Северовой сапоги с красным кантом для мальчика, — сказал он и протянул мне короб. — И записку. Мать мальчика должна явиться до заката.

— У мальчика нет матери, — ответила я. — Его нашли у ручья. Это записано в реестре лечебницы.

— Совету виднее, — сказал Лют.

— Совету виднее, что делать с охотниками северной стаи. Но Степко не охотник.

Я положила короб обратно ему в руки. Он был тяжелый. Лют стоял, и я видела, как под кожей у него двигаются желваки. Его учили не спорить с женщинами. Его учили слушать стаю.

— Передай Брону, — сказала я, — что совет пусть шлет поверенного с бумагой по уставу вольницы. А я подам встречный лист.

— Советница по ритуалам ждет тебя в траворезной, — сказал Лют. — С двумя советниками.

— Я не пойду в траворезную. Я теперь здесь.

Лют посмотрел на избу, на замок, на меня, на сапоги в своих руках. Степко перестал жевать. Марта вышла на крыльцо и встала за моим плечом.

— Передай, — повторила я.

Он повернулся, вышел за калитку и пошел по улице к тракту, где его ждала повозка.

Я закрыла калитку на крюк и повернулась к Степке.

— Собирайся, — сказала я. — Дарина ждет.

— А вы?

— Я приду позже.

Он натянул Олексихины валенки, завязал тесемки и пошел к калитке. У калитки он остановился.

— Я вернусь, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

Он ушел. Я заперла калитку на ключ и пошла обратно в избу, где меня ждал чай и пустой лист реестра.

В реестре у меня уже стояли три подписи. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум. Не хватало двух. Без них лицензию можно было оспорить. С ними она становилась моей.

Я села за стол, откуда пахло старым деревом и лавровым листом, и начала писать.

В реестре было чисто, только запах лаврового листа и мои же три подписи, которые я знала наизусть. Я обмакнула перо, подумала и начала сразу с третьего листа, потому что первые два были заняты долгом Глеба и записью про Степку. Чернила пахли железом и старой дубовой корой, и я вспомнила, как Вера Северова месяц назад жаловалась на них совету, требуя у меня отчет. Сейчас я писала для себя.