Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 31 – Александр Витальиев

— Хранительница, — снова сказала я. — Я не возьму у тебя подпись. Мне она не нужна. Мне нужна твоя печать на заявлении, которое ты подашь в вольный реестр сама. Не за меня. За себя. Как свободная женщина, которая шесть лет была печатью в чужих руках. Ты имеешь право подать в реестр жалобу на совет. По той же четвертой статье устава. Старейшины давили на тебя, чтобы ты молчала. Это записано. Я запишу.

Марьяна уставилась на меня, как на сумасшедшую. Потом медленно, очень медленно перевела взгляд на Глеба. Он стоял, как вкопанный, лицо у него окаменело, но руки, я видела, были пусты. Ни перчатки, ни поводка, ни кольца с печаткой. Просто человек, который впервые в жизни не знал, что приказать.

— Я могу подать жалобу? — спросила Марьяна, и голос у нее дрогнул.

— Можешь, — ответила я. — Устав это позволяет любой свободной женщине, не зависимой от стаи. Ты вдова. Ты не под советом. Ты под очагом. Очаг выше совета. По уставу, который ты же и хранишь.

Глеб наконец выдохнул. Я услышала, как у него в груди что-то сдвинулось, как старая мебель, которую слишком долго не сдвигали с места.

— Марьяна, — сказал он, и голос у него был чужой, хриплый, не альфий. — Я прошу тебя. Не приказываю. Прошу. Помоги моей жене.

— Бывшей, — поправила я, не повышая голоса.

— Бывшей жене, — повторил он, и желвак прошел по его челюсти. — Помоги ей получить право на собственное имя.

Марьяна вытерла слезу тыльной стороной ладони, размазав по лицу грязь и морось. Потом, не глядя ни на кого, взяла свою медную печать, подержала в кулаке, как ребенка, и молча протянула мне.

— Я подпишу, — сказала она. — Только не здесь. У вольного реестра. При свидетелях. Я не хочу, чтобы совет прислал стражу к моему порогу.

— У ворот, — ответила я. — Через час. Перед обедом. Я приведу свидетелей. Ты только приди.

Она кивнула, спрятала печать за пазуху, поднялась и пошла к калитке, маленькая, в своем сером платке, под мелким дождем. Я смотрела ей в спину и впервые за этот день почувствовала, что почва под моими ногами не зыблется. Под вязью на запястье ровно и горячо билось мое собственное сердце, а не его.

Глеб стоял рядом, молчал, и я не знала, что ему сказать. И не была должна.

Свеча оплыла на треть, и воск застыл у моего локтя желтой горкой. Я отодвинула локоть, чтобы не испачкать рукав, и перечитала последнюю строчку собственного реестра. Цифры не сходились. Шесть лет работы в этом доме стоили больше, чем три тысячи серебром, но три тысячи — это та сумма, которую совет согласится увидеть, не закрывая глаза. Больше — уже оскорбление их устава.

Марта вошла тихо, без стука, как у нас с ней заведено, и поставила передо мной кружку с травяным отваром. От нее пахло мятой и сухой полынью, тем самым сбором, которым она поила меня, когда я впервые стала здесь хозяйничать.

— Лют опять крутится у задней калитки, — сказала она. — Спрашивает, можно ли передать Степке сапоги от стаи.

Я подняла глаза.

— Какие сапоги?

— С красным кантом. Северные, охотничьи. Брон прислал, сказал — дар для мальца.

— Чтобы малец пришел к ним сам. — Я опустила перо. — Марта, у нас сундук Степки на лавке. Там валенки сухие, Олексихины. Переобуй его и к Дарине отправь до света. К Дарине, не в деревню.

Марта кивнула и вышла, и я снова услышала, как скрипнула задняя калитка под чужим весом. Лют не уходил. Он ждал.